ГЛАВА II

На главнуюАвторы и книгифорум rumagic.comНаша твиттер лентаСмОтРеТь ФиЛьМы о МаГиИОбмен линками
 



ГЛАВА II

Так закончилась беззаботная, сравнительно безответственная и лёгкая пора моей жизни. Она длилась двадцать два года и была единственным периодом во всей моей жизни, когда у меня были семья, видное происхождение, престиж и вытекающая из них безопасность. Мне хорошо жилось, я знакомилась с уймой людей, много путешествовала. Бессчётное число раз пересекала туда-сюда Ла-Манш. К счастью, я первоклассный моряк и люблю море, каким бы бурным оно ни было. Личных подруг не помню, за исключением одной; с ней мы до сих пор дружим и переписываемся. Мы познакомились в Швейцарии и вместе научились шить ирландские кружева. Я всегда гордилась этим достижением, особенно тем, что однажды продала два ярда оборок по тридцать долларов за ярд в пользу Церковно-миссионерского общества, потому что в то время не нуждалась в деньгах.

Но пришло время, когда я ощутила потребность приносить какую-то пользу миру, оправдывая своё существование. В те дни я выражала это побуждение в словах: "Иисус ходил, благотворя", и я, как Его последовательница, должна была делать то же. Поэтому я принялась яростно и фанатически "благотворить". Я стала евангелистом в британской армии.

Оглядываясь назад на время, когда я работала евангелистом в британских войсках, я сознаю, что то была самая счастливая, самая удовлетворительная пора во всей моей жизни. Я себе нравилась, и мне нравилось всё, связанное со мной. Я делала то, что хочется, и очень преуспевала. Меня ничто в мире не заботило, и (помимо избранной сферы деятельности) я не несла никакой ответственности. Но я понимаю, что то был важный цикл в моей жизни, полностью изменивший мои установки. То, что со мной происходило, тогда не осознавалось, хотя имели место большие внутренние перемены. Просто я была такой экстравертивной в своих мышлении и деятельности, что оставалась в сравнительном неведении. Я безвозвратно порвала с семьёй, поставив точку на жизни светской девушки.

Когда я говорю "безвозвратно порвала", я не имею в виду, что прекратила всякие отношения. Я всегда поддерживала контакты со своей семьёй с того времени и до сих пор, но пути наши совершенно разошлись, интересы наши были и остаются весьма разными, а отношения между нами просто дружеские, а не родственные. В общем, считаю, у меня была более интересная и возбуждающая жизнь, чем у них. Я никогда не ощущала, что кровные узы многое значат. Почему люди должны любить друг друга и цепляться друг за друга от того, что - к счастью или несчастью - им случилось иметь общих предков? Это не кажется разумным и, я думаю, приводит к массе неприятностей. Прекрасно, если родственные отношения сочетаются с дружескими, но для меня дружба, общие интересы и сходное отношение к жизни значат гораздо больше, чем кровные узы. Я хочу, чтобы дочери любили меня за то, что я их друг, доказала свою дружбу и достойна любви. Я не ожидаю от них доверия и любви только потому, что я их мать. Я лично люблю их ради них самих, а не потому, что они мои дети. Считаю, что, когда отпадает нужда в физической заботе о маленьких детях, родителям лучше культивировать дружеские отношения.

Я была абсолютно уверена (каким чудесным, восхитительно молодящим свойством кажется мне это сегодня!) во всём - в Боге, доктрине, своей способности действовать, несомненности своего знания и непогрешимости любого своего совета. У меня на всё был ответ, и я точно знала, что делать. Я относилась к жизни и обстоятельствам в то время с уверенностью человека совершенно неопытного, и моим ответом на любую проблему, панацеей от всякого недуга всегда был ответ на вопрос: "Что сделал бы в подобных обстоятельствах Иисус?" Решив, что именно Он сделал бы (удивительно, как я могла это знать?), я, не обинуясь, это делала или советовала другим следовать данному правилу. В то же самое время, подспудно и неявно, я стала задавать вопросы, пусть и отказываясь на них отвечать, и под корой всей моей уверенности и догматизма назревали большие перемены. Я знаю, что в этот период сделала шаг вперёд по Пути. Медленно, не регистрируя этого своим мозговым сознанием, я переходила от покорства авторитету к набору опыта и от узкой теологической веры в богодухновенность Писаний и в интерпретации именно своей школы религиозных воззрений - к определённому несомненному знанию духовных истин, о которых свидетельствовали мистики всех времён и за которые многие из них пострадали и умерли.

В конечном счёте я обнаружила, что владею знанием, выдержавшим проверку временем и испытаниями - в отличие от моих прежних верований. Это то знание, что открывает мне, неотступно и непрерывно, как много, как непредставимо много мне нужно ещё знать. Реальное знание никогда не является статическим; это только дверь, открывающая доступ к ещё более широким горизонтам мудрости, достижения и понимания. Это процесс живого роста. Знание должно вести от одного раскрытия к другому. Как если вскарабкаться на горный пик и - достигнув вершины - внезапно узреть обетованную страну, куда неизбежно придется отправиться, а дальше (за этой страной, вдалеке) проступает другой пик, за которым ещё более сказочные просторы.

Одно время я имела обыкновение, глядя из окна спальни, рассматривать колоссальную горную громаду вдали - Канченджангу, один из высочайших гималайских пиков. Она казалась такой близкой, как будто однодневной прогулки достаточно, чтобы добраться до её подножия, но я-то знала, что для этого потребуется по крайней мере двенадцать недель трудных переходов выносливому альпинисту, да ещё жуткий подъём на вершину - нечастый подвиг. Так и со знанием. То, что стоит обладания, редко достигается легко и само составляет лишь основу для большего знания.

Кто наполняет меня чувством сострадания и осознанием необходимости терпения - так это люди, думающие, что знают и имеющие на всё ответ. Таково было моё состояние в те ранние времена, и я тогда не казалась себе смешной. Я была смертельно серьёзна. Сегодня я могу смеяться и совершенно уверена, что не имею ответов на все вопросы. Оказалось, почти не осталось доктрин и догм, которых я бы придерживалась. Я уверена в существовании Христа и Учителей, являющихся Его учениками. Уверена, что есть план и Они пытаются осуществить его на Земле. Верю: Они сами по себе являются ответом и гарантией конечного достижения человека, и каковы Они, такими и мы все будем когда-нибудь. Я уже не способна изъяснять с уверенностью и апломбом, что людям следует делать. Поэтому редко даю советы. Безусловно, не берусь толковать мысли Бога и утверждать, чего именно Он хочет, как делают теологи мира.

За мою жизнь, полагаю, буквально тысячи людей приходили ко мне за разъяснением, советом, рекомендацией о том, что делать. Был период, когда мой секретарь назначал для меня встречи через каждые двадцать минут. Думаю, такой избыток встреч объяснялся, в частности, тем, что я никогда не брала платы, а люди любят получать что-то задаром. Иногда я могла помочь, если у человека были открытый ум и готовность слушать, но большинству просто хочется говорить, многословно объясняя собственные предвзятые идеи; им наперёд известно, что именно вы должны ответить. Приём мой обычно заключался в том, что я давала людям выговориться, и тогда часто оказывалось, что они сами нашли ответ и решили свои проблемы, - что всегда плодотворней и эффективней. Если же они хотят только слышать собственный голос и всё знают, то я беспомощна, а то и испугана.

Мне всё равно, согласны люди или нет с моей отраслью знаний или формулировкой истины (ведь у каждого должна быть своя), но им невозможно помочь, если они вполне довольны собою. По мне, наихудшим адом (если ад существует, в чём я очень сильно сомневаюсь) было бы состояние всецелого довольства своей точкой зрения, то есть такое статичное состояние, когда всякая эволюция мысли, любой прогресс неизменно тормозятся. К счастью, я знаю, что эволюция длительна и протекает неуклонно; это доказывает история и цивилизация. Знаю также, что за всякими познавательными процессами стоит великое Познающее Существо и что статическое состояние невозможно.

Но в те дни, о которых я пишу, я была закоренелой фундаменталисткой. Я начала свою карьеру в полном убеждении, что определённые фундаментальные теологические доктрины, сформированные ведущими церковниками, подытоживают божественную истину. Я в точности знала, чего Бог хочет, и (по своему твердолобому невежеству) готова была обсуждать любую мыслимую тему, зная, что моя точка зрения правильна. Сегодня я нередко чувствую, что, возможно, ошибаюсь в своём диагнозе и предписании. Ещё я твёрдо верю в наличие у человека души и в способность души вести человека "из тьмы в свет и от нереального к Реальному", если процитировать древнейшую в мире молитву. Мне пришлось в те дни усвоить: "любовь Бога обширней человеческого ума, Сердце Вечности - сама неизъяснимая доброта". Хотя Бог, которого я исповедовала, был далеко не добр. Бог был добр ко мне, потому что Он открыл глаза мне и тем, кто думает так же, как я, но Он готов отправить остальной, невозрождённый, мир в ад. Так гласит Библия, а Библия всегда права. Она не может ошибаться. Я соглашалась тогда с заявлением знаменитого Библейского института в Соединённых Штатах: "мы опираемся на оригинальные автографы библейских рукописей". Как бы мне хотелось спросить их сегодня: да где же вы раздобыли эти автографы? Я верила в богодухновенность Писаний и ничего не знала о сомнениях и муках испытуемого сердца как удела всех честных переводчиков книг, о том, что им доступно передавать лишь приблизительный смысл оригинального текста. Только в последние годы, когда мои собственные книги переводились на различные языки, мне уяснилась абсолютная невозможность богодухновенности. Если бы Бог говорил по-английски, если бы Иисус произносил Свои проповеди на английском, тогда, возможно, мы были бы больше уверены в точности передачи. Но это не так.

Помню, однажды человек восемь-девять (все разных национальностей) и мы с мужем сидели за столом на берегу озера Мадджоре в Италии, пытались найти немецкий эквивалент для англо-саксонского слова "mind", или "the mind". Этот вопрос возник в связи с переводом одной из моих книг на немецкий язык. Пришлось в отчаянии отказаться, потому что нет настоящего эквивалента для передачи того, что мы имеем в виду, говоря "the mind". Слово "intellect" - не то же самое. Было заявлено, что немецкое слово "Geist" не годится, и хотя мы вовсю искали какого-нибудь слова, выражающего ту же идею, мы остались ни с чем. А ведь среди нас были немецкие профессора. По-видимому, некоторые трудности, связанные с Германией, объясняются именно этим. Тогда-то меня и озарило, как это неизъяснимо трудно - точно переводить.

Одно из слов, постоянно встречающееся в оккультных книгах - это слово "Путь", означающее Дорогу назад, к нашему Истоку, к Богу, к духовному центру всей жизни. При переводе на французский - какое слово использовать? "Le chemin"? "La rue"? "Le sentier"? Или что? Поэтому, пытаясь перевести на английский язык такую древнюю книгу, как Новый Завет, о какой богодухновенности можно говорить? Всё, что у нас, по-видимому, есть - это стародавний перевод с арамейского или еврейского на древнегреческий, с греческого на латинский, с латинского на староанглийский, а с него, гораздо позднее, была сделана версия короля Якова. То же относится и к переводам Библии на всё множесто языков. Мне рассказывали, что, когда несколько десятилетий назад Новый Завет переводили на французский язык, слова Христа из фразы: "Я есмь вода жизни", безалаберно перевели как "eau de vie" и отправили в печать. Затем дошло, что это словосочетание по-французски означает "водка", и пришлось приписать Христу слова: "Я есмь вода живая (eau vivante)" - что не совсем то же. Переводы Библии прошли через сонмище рук; они являются результатом теологического мышления полчища монахов и переводчиков. Отсюда бесконечные диспуты теологов о значениях и смыслах. Отсюда же, видимо, и неточный перевод древнейших терминов, и отсюда - исполненные благих намерений, но корявые интерполяции раннехристианских монахов, пытавшихся передать на своём родном языке эти древние сочинения. Теперь-то я всё понимаю, но в те дни английская Библия была для меня непогрешимой и я ничего не знала о трудностях перевода. Таково было состояние моего ума, когда в моей жизни произошла крупная перемена.

Сестра объявила о своём намерении отправиться в Эдинбургский университет и работать ради получения степени по медицине, и я немедленно столкнулась с проблемой, что мне делать. Я не хотела жить одна или проводить время в путешествиях и развлечениях. Что удивительно, я не собиралась быть миссионером. Я вожделела к добрым делам, но за какие именно взяться? Я многим обязана священнику, который хорошо меня знал и предложил вести жизнь евангелиста. Я не испытала особого восторга. Евангелисты, которых я знала (а таких было много), не производили на меня впечатления. Они казались кучкой дурно воспитанных людей, ходили в дешёвой, дурно сшитой одежде, а волосы их нуждались в расческе; они были слишком безупречными, чтобы следить за собой. Я не могла представить себя вопящей и витийствующей на подмостках, как вроде бы делали они и что, по-видимому, требовалось для пробуждения людей. Я колебалась, сомневалась и обсуждала это со тётей, та тоже колебалась и сомневалась. Да и девушки моего класса такого не делают. Наряд, отличная дикция, причёска и драгоценности не импонируют завсегдатаям религиозных собраний, ищущим спасения. Они неуместны. Но я молилась, ждала и верила, что в один прекрасный день услышу "зов" и узнаю, что мне делать.

Чтобы, тем временем, заполнить досуг, я развлекалась, влюбившись (как мне казалось) в священника по имени Робертс. Он был смертельно скучен и беспримерно боязлив, да намного старше меня, и я ничего от него не добилась, поэтому с ухмылкой отступила от него - в буквальном смысле, так что вы видите, каким глубоким было моё чувство.

Затем мне неожиданно предложили посетить Солдатские дома мисс Сэндс в Ирландии, и, устроив сестру в её комнатах в Эдинбурге, я отправилась туда. Я нашла Солдатские дома совершенно уникальными, а саму мисс Элизу Сэндс - очень изысканной, очаровательной и культурной женщиной. Все её сотрудницы были девушки и женщины того же социального положения, что и я. Мисс Сэндс отдала всю свою жизнь усилиям улучшить участь "Томми Аткинса"* (Прозвище английского солдата - прим. пер.), и работа в ее домах велась совершенно иначе, чем в армейских лагерях, и разительно отличалась от работы евангельских обществ в наших городах. У неё было множество таких домов в Ирландии и несколько в Индии. Из тех, кто там работал, некоторые стали моими друзьями и очень помогли мне приспособиться к изменившейся обстановке - это Эдит Арбетнот-Холмс, Ева Магир, Джон Кинан, Кетрин Роуэн-Гамилтон и другие.

Первым моим опытом была работа в таком доме в Белфасте. Во всех подобных домах были просторные кофейни, где ежевечерне питались сотни мужчин, платя по себестоимости. Были комнаты, где они могли писать письма, играть в игры, посидеть у камина и почитать свежие газеты, поиграть в шахматы и шашки и послушать нас, если чувствовали одиночество, пресыщение или тоску по дому. В каждом доме были обычно две леди, и там же находилось наше жильё. Как правило, была большая спальня, где солдаты и матросы могли остановиться на ночь проездом, а также комната для евангельских собраний с фисгармонией, сборниками гимнов, Библиями и стульями, а также тем, кто мог разъяснить Писания и помолиться вместе с мужчинами о спасении их души. Мне пришлось освоить все аспекты работы, а она была ох как трудна, хотя и обнаружилось, что она мне нравится на все сто процентов. Первые месяцы были самыми тяжкими. Нелегко было застенчивой девушке (а я была крайне застенчива) входить в комнату примерно с тремя сотнями мужчин, где могло и не быть другой женщины, и вступать с ними в дружеское общение; подходить, садиться рядом и играть в шашки; быть любезной, оставаться безличной и в то же время давать понять, что заботишься о них и хочешь им помочь.

Никогда не забуду первого евангельского собрания, проведённого мной. Я привыкла к своему небольшому классу по изучению Библии, освоилась с выступлениями на молитвенных собраниях и нисколько не волновалась. Я была уверена, что справлюсь. Это было гораздо легче, чем представиться солдату, узнать его имя, поиграть с ним во что-нибудь, расспрашивая о доме и постепенно подводя его к серьёзной теме - его душе. Поэтому я была вполне готова провести собрание.

И одним воскресным вечером я очутилась на сцене в большой комнате перед парой сотен солдат и несколькими служащими Королевской Ирландской Полиции. Начала я шустро, потом забуксовала, меня охватил страх перед сценой, я метнула взгляд на людей, ударилась в слезы и удрала со сцены. Поклялась, что никакими силами меня не затащишь обратно, но ответ на свой извечный вопрос: "Что бы сделал Иисус?", заставил меня пойти на попятный. Самое смешное было то, что, приняв это отчаянное решение, на следующий вечер я пошла в комнату для собраний, чтобы всё подготовить, и принялась зажигать газовое освещение. Носясь по комнате, я опалила себе волосы и не смогла провести собрание в тот вечер. Этот срыв полностью выбил меня из колеи.

Несколько недель спустя я вернулась. На сей раз я заучила свою речь, и всё шло хорошо до середины, когда я решила процитировать стихотворение, чтобы оживить и разнообразить беседу. Я репетировала это стихотворение перед зеркалом. Первые две строчки удались отлично, потом я завязла; я не могла вспомнить, как там дальше. Я застряла напрочь, покраснела до корней волос и почувствовала, что дрожу. Тогда из задних рядов донёсся голос: "Не унывайте, мисс. Я закончу стихотворение за вас, а вы за это время подумайте, что еще хотите сказать". Но я уже слетела со сцены и разразилась слезами в своей комнате. Я потерпела неудачу, Иисус и я, и лучше мне бросить всё это. Я проплакала всю ночь в кровати, не открыв двери одной из своих сотрудниц, желавшей меня утешить. Но я не смирилась; гордость не позволяла мне отказаться говорить со сцены, и постепенно я привыкла излагать Библию толпе людей.

Однако этот процесс был болезненным. Мне приходилось не спать всю ночь перед беседой, спрашивая себя, о чем же говорить; следующую ночь я тоже проводила без сна, терзаясь ужасом от того, как прошла беседа. Этот забавный ритм длился до тех пор, пока я как-то вечером не всмотрелась в себя и не пораскинула умом, вопрошая: что со мной не так? Я пришла к выводу, что страдаю от чистого эгоизма и центрированности на себе; меня слишком заботит, что обо мне думают. Моему предыдущему воспитанию был нанесён первый тяжёлый удар. Я решила, что, если я действительно заинтересована своим делом, если по-настоящему люблю свою аудиторию, а не Алису Ла Троуб-Бейтман, и если смогу достичь такого состояния, когда мне всё по ф... (я тогда я употребляла этого слова), я с этим покончу и стану действительно полезной.

Любопытно, что с того вечера я больше никогда не имела никаких затруднений. В Индии я привыкла входить в битком набитый зал, с четырьмя-пятью сотнями солдат, и, встав на стол, добиваться от них внимания, более того, удерживать его. Я стала отменным оратором и научилась любить выступления, так что теперь я действительно чувствую себя лучше на сцене, чем где-либо ещё. В Белфасте у меня в этом отношении произошёл перелом.

Вспоминаю, как однажды была искренне польщена огромным успехом своего воскресного вечернего класса по изучению Библии в Лукноу, Индия, несколько лет спустя. Целая толпа армейских педагогов обыкновенно приходила каждое воскресенье, чтобы меня послушать (да еще несколько сотен других людей), и во мне зашевелилось самомнение. Я решила, что я, должно быть, действительно замечательна, раз такие почтенные люди регулярно являются слушать меня. Меня впрямь занесло не туда. По окончании цикла лекций они преподнесли мне подарок. Старший выступил вперёд и вручил мне пергаментный свиток чуть ли не в ярд длиной, перевязанный широкой голубой лентой, и произнёс хвалебную речь. Я не решилась тогда развернуть свиток прямо перед ними, но, вернувшись к себе, тотчас развязала ленту и обнаружила там - записанные прекрасным почерком - все свои грамматические ошибки и перепутанные метафоры за весь цикл. Я сочла себя исцелённой навсегда, когда в результате разразилась смехом и смеялась до слёз.

Подобно многим хорошим ораторам, использующим лишь краткие заметки и говорящим в основном по наитию, чувствуя аудиторию, я не организую стенографических записей своих выступлений. Проглядывая отчёты о них, я дивлюсь: "Неужели я так выразилась?" Уверена, что секрет проникновенной речи, коль скоро вы чуете, как лучше сказать, состоит в том, чтобы любить свою аудиторию, позволить ей чувствовать себя в своей тарелке, будучи с ней на равных. Я никогда не делала попыток читать лекций. Я просто разговариваю с аудиторией так, как разговаривала бы с одним человеком. Я ей доверяю. Я никогда не становлюсь в позу всезнайки. Я говорю: "Вот как я вижу это сейчас; когда я увижу это иначе, я вам скажу". Никогда не излагаю истину (как я её вижу) догматически. Часто говорю людям: "Через пять тысяч лет данное, так называемое продвинутое, учение будет казаться азбукой для детей; это показывает, как мы пока незрелы". При ответе на вопросы после лекции - от чего я всегда получаю удовольствие - я не скрываю, если чего-то не знаю, и случается это довольно часто. Лекторы, полагающие, что роняют свой престиж, признавая свое незнание, отчего становятся уклончивыми и напыщенными, должны ещё многому научиться. Аудитории нравится лектор, способный вздохнуть и сказать: "Боже мой, не имею ни малейшего понятия".

Однако вернёмся в Белфаст. Моё начальство обнаружило, что у меня поистине дар спасать души и показала себя так здорово, что мисс Сэндс пригласила меня к себе на Артиллерийский полигон в центральной Ирландии, чтобы получить там настоящий тренинг. Местность была восхитительно зелёной, я никогда не забуду дня своего прибытия. Однако окружающую красоту заслонили яйца. Яйца были повсюду. Они находились в ванной; они наполняли каждую кастрюлю; они обретались в ящиках моего письменного стола; они заполонили коробки у меня под кроватью. Если не ошибаюсь, в доме было сто тысяч яиц, и лежали они во всём, что угодно. Я узнала, что мы ежевечерне расходовали семьдесят две дюжины яиц в кофейной Солдатского дома, а поскольку в обслуживаемом нами округе было три дома, то количество яиц не поддавалось исчислению. Поэтому яйца доминировали надо всем - за исключением Евангелия.

Первой моей работой - после часа, проведённого в тишине под деревом в полях со своей Библией - была выпечка сдобных булочек, сотен булочек, которые обычно в тот же день загружались в тележку для пони (только вместо пони был ослик) и доставлялись в бараки, где вечером собирались мужчины. Однажды осёл сильно меня унизил. Я весело ехала по проселку, загруженная булочками, как вдруг услышала, как по дороге навстречу мне галопирует артиллерийская батарея. Я заторопилась отъехать к обочине, но треклятый осёл упёрся четырьмя ногами в землю, отказываясь сдвинуться с места. Задабривание и побои ни к чему не привели. Батарея остановилась в нескольких футах от нас. Офицеры закричали мне, чтобы я уступила дорогу. Я не могла. В конце концов орава мужчин подошла, подхватила меня, тележку и ослика и свалила нас в канаву, после чего батарея последовала дальше. Артиллеристы никогда не рассказывали мне окончания этого эпизода. Они распространили слух, будто мои булочки были такими тяжёлыми, что бедный ослик не мог двигаться, а кто-то приковылял в барак, жалуясь, что крошка от моей булочки упала ему на ногу. Я привыкла к грохоту больших орудий и к тому, что мужчины глохнут к вечеру после батарейной стрельбы. Я привыкла к пьянству и научилась не обращать внимания на пьяного мужчину, я умею с ним сладить, но я так и не свыклась с яичницей, особенно вместе с какао. Думаю, я продала какао, яиц и сигарет больше, чем многие другие.

То были счастливые деятельные дни. Я обожала мисс Сэндс - а кто её не обожал? Я любила её за красоту, за глубину ума, за знание Библии, за понимание людей, а также за её искрящийся юмор. Думаю, я любила её больше всех, потому что обнаружила: она по-настоящему любит меня. У нас была общая спальня в милом домишке, и я как сейчас вижу её в свете раннего утра, спящей, с чёрным чулком на глазах от света. Она была настолько выше и шире по своим взглядам, чем её сотрудницы! Помню, как она взглядывала на них, но предпочитала промолчать. Мы все работали так ретиво над спасением душ, а она наблюдала, желала нам успеха и часто говорила нужное слово, но я-то знаю: зачастую она с величайшим изумлением наблюдала за нашими стараниями и борьбой.

Однажды благодаря ей я испытала настоящее потрясение, положившее во мне - я в этом уверена - начало циклу внутреннего вопрошения, который позднее вывел меня из моей теологической трясины. Я три недели билась над тем, чтобы спасти душу совершенно никудышного, подлого солдатика. Он был тем, что в Англии называют "человеческий отброс" - скверный солдат и поганый человек. Я вечер за вечером играла с ним в шашки (он их любил), заманивая его на евангельские собрания (он их едва терпел). Умоляла его спастись, что не оказывало никакого эффекта. Элиза Сэндс с изумлением наблюдала за нами, пока, по-видимому, не решила, что дело зашло слишком далеко. И как-то вечером она подозвала меня к себе, когда стояла у пианино в бараке, набитом мужчинами, и состоялся следующий разговор:

- Алиса, вы видите того человека? - спросила она, указывая на моего подопечного.

- Да. - сказала я, - Вы имеете в виду того, с кем я играла в шашки?

- Ну, моя дорогая, посмотрите-ка на его лоб. - Я взглянула и заметила, что он кажется очень низким. Она кивнула, соглашаясь.

- Теперь взгляните на его глаза. Что с ними не так?

- Они, вроде бы, довольно близко посажены, - ответила я.

- Верно. А как насчёт его подбородка и формы его головы?

- Но у него нет никакого подбородка, а голова у него очень маленькая и совершенно круглая, - сказала я, совершенно сбитая с толку.

- Хорошо, дорогая Алиса, почему бы тогда не предоставить его Богу? - с этими словами она удалилась. С тех пор я многих людей предоставила Богу.

А теперь позвольте мне продолжить воспоминания и заявить, что я верила в обращение в то время и верю в обращение сейчас. Я верила тогда в способность Христа спасти и верю в неё в тысячу раз сильнее сегодня. Я знаю: люди могут отвратиться от своих ошибочных путей, и видела, как они снова и снова находят ту реальность в себе, которую Св. Павел называет: "Христос в вас, упование славы". На этом знании зиждется для меня моё вечное спасение, как и спасение всего человечества. Я знаю: Христос жив и мы живём в Нём, знаю: Бог - наш Отец и, по великому Плану Бога, все души в конечном счёте находят свою дорогу обратно к Нему. Я знаю, что Христова жизнь в человеческом сердце может вести всех от смерти к бессмертию. Знаю: раз Христос жив, мы тоже будем жить, ибо мы спасаемся Его жизнью. Но я очень часто сомневаюсь в наших человеческих стезях и верю, что стезя Бога - наилучшая и что Он нередко предоставляет нам искать собственный путь домой, зная: во всех нас есть нечто от Него, - именно оно божественно, никогда не умирает и достигает знания. Я знаю, что ничто - ни на небесах, ни в аду - не может встать между любовью Бога и Его детей. Знаю: Он стоит на страже, бодрствуя, "пока последний утомлённый странник не найдёт дороги домой". Знаю: всё работает купно на благо тех, кто любит Бога, а это означает, что мы любим не какое-то далёкое, абстрактное Божество, а своих собратьев. Любовь к своим собратьям является свидетельством - может, неявным, но вполне надёжным - того, что мы любим Бога. Элиза Сэндс преподала меня это своей жизнью и своей любовью, остротой своего ума и своим пониманием.

Время моего пребывания в Ирландии длилось не очень долго, но оно было счастливое. Я никогда раньше не была в Ирландии и добрую часть времени проводила в Дублине и в Рыбачьем лагере недалеко от Килдара. Именно в Рыбачьем лагере я выполняла очень своеобразную работу, которая привела бы в ужас мою семью, знай она о ней. Не уверена, что порицала бы её за это. Вспомните: девушки не имели тогда той свободы, что имеют нынче, да и, в конце концов, мне было только двадцать два.

Одна из батарей Королевской Конной Артиллерии располагалась в то время в Ньюбриджских казармах, и мужчины батареи (я их знала летом по полигону) просили меня приходить к ним каждый вечер в Армейскую воспитательную комнату. Это означало, что нужно было быть там в шесть вечера и возвращаться поздно вечером, так как они добились для меня разрешения проводить евангельское собрание в А.В.Т. после закрытия войсковой лавки. По надлежащем обсуждении было решено, что я согласна, и каждый вечер я крутила педали после отвратительного британского приёма пищи под названием "мясной ужин с чаем". Возвращалась я между одиннадцатью и двенадцатью ночи, эскортируемая двумя солдатами, причём каждый вечер мужчины в батарее распределяли, кто должен сопровождать меня обратно, получая необходимое разрешение. Я никогда не знала, войдут ли в мой эскорт приличные, достойные доверия солдаты-христиане или мерзавцы. Полагаю, они бросали жребий, кому провожать меня домой, и если жребий выпадал пьянице, его рачительные товарищи неусыпно следили, чтобы он в тот день не заглядывал в войсковую лавку. Тем не менее, представьте себе молодую девицу с ужасно тепличным, викторианским воспитанием, катящую на велосипеде еженощно с двумя Томми, о которых она ничегошеньки не знает. Однако ни разу не вылетело ни слова, могущего оскорбить самую чопорную старую деву, и как мне это нравилось!

Всякий вечер компания из войсковой лавки набивалась ко мне в комнату. Я не делала никаких попыток пригласить её на собрания, и мы ладили друг с другом. Именно там я научилась проводить различие между выпивохами. Есть, конечно, задиристые пьянчуги, и немало бывало пьяных драк, куда я встревала поистине ураганом - без всякого, впрочем, ущерба для себя. Люди этого типа никогда не беспокоили меня, я никак не страдала от своего вмешательства. Военные полицейские обычно приглашали меня помочь успокоить такого человека. В этом я стала крупным экспертом. Есть еще страстные пьяницы, вот они вызывали у меня неприкрытый ужас. Я никогда не знала, что они сделают или скажут, и научилась ходить так, чтобы между нами всегда стоял стул или стол. Укротители львов обнаружили, что крепкий стул, отделяющий их от раздражённого льва, очень полезен, и я с полным основанием могу рекомендовать его в случае страстного пьяницы. Мрачный пропойца гораздо более труден, но не так распространён. Еще учишься отличать бражника, у которого от спиртного заплетаются ноги, от такого, кому оно ударяет в голову, и каждый требует своего обращения. Часто, когда я работала среди солдат, военные полицейские просили меня помочь доставить домой пьяного солдата. Они держались не на виду, но под рукой, и в спектакле участвовали мы с пьяным солдатом, выписывающие кренделя на дороге. Вообразите ужас моей тёти, если бы она увидела это несусветное перемещение, но я делала всё "ради Христа", и никогда никто не пытался хамить. Хотя мне ох как не понравилось бы, если бы я увидела одну из моих девочек в аналогичном положении, ибо чувствую: что хорошо для гусыни, не всегда хорошо для гусёнка.

У меня была разнообразная работа: ведение счётов, изготовление букетов в читальном зале, писание писем за солдат, проведение бесконечных евангельских собраний и ежедневной молитвы, усердное штудирование своей Библии, а ещё - быть очень-очень дельной. Я покупала всё, что попадалось, из того, что могло помочь мне проповедовать лучше, типа "Пометки для проповедников", "Вразумления для воспитателей", "Увещевания для учеников", "Резюме для работников" (да-да, у меня были книги с этими четырьмя названиями), и прочие с такими же соблазнительными аллитерированными заголовками. Я часто испытывала искушение опубликовать книгу под названием "Идеи для идиотов", даже начала её писать, но задумка так и не осуществилась. Насколько могу судить, я хорошо ладила с моими сотрудницами. Сильное чувство собственной неполноценности приводило к тому, что я всегда ими восхищалась, и это надёжно отсекало всякую зависть.

Однажды утром Элиза Сэндс получила письмо; оно, как я заметила, сильно взволновало её. Руководительница работы в Индии, Теодора Шофилд, чувствовала себя плохо, и ей, по-видимому, необходимо было вернуться домой отдохнуть. Но похоже, её некем было заменить. Сама Элиза Сэндс была уже в возрасте, а Еву Магир нельзя было послать. Мисс Сэндс со своей обычной прямотой Элиза Сэндс сказала, что будь у неё деньги, она послала бы меня, потому что "даже если вы не вполне подходите, вы лучше кого бы то ни было". Путешествие в Индию стоило в те дни изрядных денег, а мисс Сэндс нужно было оплатить возвращение Теодоры. В своей обычной самодовольной религиозной манере я заявила: "Если Бог предназначил мне ехать, Он пошлёт денег". Она взглянула на меня, но ничего не ответила. Два-три дня спустя, когда мы сидели за завтраком, я услышала её возглас, когда она вскрыла письмо. Затем она протянула конверт мне. В нём не было ни письма, ни какого-либо указания на отправителя. А лежал банковский чек на пятьсот фунтов с написанными поперёк него словами: "На работу в Индии". Никто из нас не знал, откуда пришли деньги, но мы приняли их как посланные Самим Богом. Проблема проезда была таким образом решена, и мисс Сэндс снова спросила, поеду ли я в Индию ради неё немедленно, подчеркнув, что я, конечно, не лучшая кандидатура, просто ей в данный момент некого больше послать. Иногда я дивлюсь, не мой ли Учитель послал мне деньги. Ибо мне важно было поехала в Индию, чтобы усвоить определённые уроки и подготовить почву для работы, которую, как Он мне сказал задолго до того, я могу для Него сделать. Я этого не знаю, да никогда и не спрашивала у Него, потому что этот факт не из тех, что имеют значение.

Я написала родным, спрашивая, могу ли я ехать, - я бы поехала в любом случае, просто желала поступить правильно и по крайней мере быть вежливой. Тётя моя, г-жа Клэр Парсонс, написала, что предпочла бы, чтобы у меня был обратный билет, - я и взяла обратный билет. Затем я поехала в Лондон, чтобы купить всё необходимое для Индии; не нуждаясь в то время по-настоящему в деньгах, я покупала всё, что хотела, испытывая потрясающее удовольствие. Я безусловно сильно транжирила. Между прочим, когда сундуки с моими новыми шмотками прибыли в Кветту, Белуджистан, я обнаружила, что всё их содержимое похищено и подменено мерзкими, грязными тряпками. К счастью, я взяла многое с собой, тем не менее я усвоила свой первый важный урок, гласящий: вещи эфемерны. Всё равно, любя безукоризненно одеваться - что я и до сих пор люблю, - я послала за другим комплектом одежды.

Сестра с тётей проводили меня в Тильбюри Докс, и я должна признаться, что никогда не получала большего наслаждения, чем во время трёхнедельного плавания в Бомбей. Я всегда любила путешествовать (как все Близнецы) и, будучи в то время ужасным мелким снобом, упивалась тем, что на моём шезлонге (одолженном одним из дядей) значится титул. Мелкие детали льстят мелким умам, а мой ум был тогда очень мелким - практически спящим.

Я отлично помню ту первую поездку. Кроме меня, за обеденным столом собирались две женщины и пятеро на вид состоятельных и очень искушённых мужчин. Мы, три женщины, очевидно, понравились им, но меня они ужасно шокировали. Они говорили об азартных играх и бегах, поглощали через край спиртного, дулись в карты и - что хуже всего - никогда не молились перед едой. Первая же трапеза ошеломила меня. После ленча я ушла к себе в каюту и горячо молилась за то, чтобы иметь силы поступать правильно. За обедом мужество изменило мне, и я вынуждена была молиться ещё больше. Но в результате на следующее утро во время завтрака я произнесла речь, постаравшись прийти в кают-компанию до появления двух других девушек, но в присутствии всех пяти мужчин. Я была в полном смятении и чувствовала себя чрезвычайно неловко, но сделала то, что, по моему мнению, сделал бы Иисус. Я оглядела мужчин и выпалила нервно и поспешно: "Я не пью и не танцую, не играю в карты и не хожу в театр; я знаю, что вы возненавидите меня, и думаю, будет лучше, если я уйду и сяду за другой стол". Воцарилась мёртвая тишина. Затем один из мужчин (с очень громким именем, поэтому не буду его называть) встал, протянул мне руку через стол и сказал: "По рукам! Если вы к нам прибьётесь, мы прибьёмся к вам и изловчимся быть хорошими". У меня было самое восхитительное путешествие. Мужчины были невероятно добры ко мне, и я вспоминаю их с нежностью и признательностью. То было прекраснейшее путешествие в моей жизни, а я шестикратно за пять лет курсировала между Лондоном в Бомбеем, так что у меня есть опыт. Хорошо ли провели время эти мужчины - другое дело, но они были безупречно предупредительны ко мне. Один из них позднее прислал мне кипу религиозной литературы для Солдатского дома. Другой любезно прислал чек на крупную сумму, а третий, высокопоставленный железнодорожный деятель, снабдил меня пропуском на бесплатный проезд по железным дорогам Великого Индийского полуострова, которым я пользовалась всё время, когда жила в Индии.

По прибытии в Бомбей я рассчитывала сделать пересадку и плыть на судне Британской Индии до Карачи, чтобы далее отправиться в Кветту, Белуджистан. Но этому не суждено было тогда случиться, хотя позднее я действительно совершила такую поездку. Оказалось, меня ожидает телеграмма, предлагающая мне из Бомбея отправиться экспрессом до Мирута, в центральной Индии. Я струхнула. Ведь никогда в своей жизни я еще не путешествовала в одиночку. Я прибыла на континент, где не знала ни единого человеческого существа, а мне нужно было не только вернуть билет на пароход до Карачи, но и приобрести билет на поезд до Мирута. Как почтовый голубь, я полетела в ХСЖМ, где ко мне были очень добры и помогли всё утрясти. Не забудьте - я была молодой, хорошенькой, и девушки обычно не делают того, что делала я.

На Бомбейском вокзале я получила очень человечный и поучительный опыт. Он показал, как прекрасны человеческие существа, а это, если вы заметили, единственное, что я могу и хочу доказать в этой книге. Как вы могли заключить, я была законченным педантом, пусть и с благими намерениями. Я была слишком хороша, чтобы жить на этом свете, и, безусловно, достаточно свята, чтобы меня ненавидели. Я не принимала никакого участия в текущей жизни корабля, но расхаживала с важным видом по палубе со своей толстой Библией подмышкой. Был на корабле человек, ставший предметом моего особенного отвращения с момента, как мы покинули Лондон. Он был душой корабля; он ежедневно устраивал тотализатор, устраивал танцы и любительские спектакли; он играл в карты, как я знала, поглощал огромное количество виски с содовой. Путешествие занимало в ту пору три недели, и я всё это время с презрением наблюдала за ним. С моей точки зрения, он был сущий дьявол. Он раз или два заговаривал со мной, но я ясно дала понять, что не желаю иметь с ним ничего общего. Когда я в тот день ожидала поезда на большом Бомбейском вокзале, донельзя испуганная и клявшая, что вообще сюда приехала, этот человек подошёл ко мне и сказал: "Молодая леди, вы не любите меня и дали понять это со всей ясностью, но у меня дочь примерно вашего возраста, и будь я проклят, если бы пожелал ей путешествовать одной по Индии. Нравится вам это или нет, вы должны показать мне, где ваше купе. Я хочу быть вашим компаньоном по путешествию, и вы извлечёте большую пользу из моего решения. Ещё я собираюсь на остановках сопровождать вас на станцию, когда придётся выходить поесть". Что нашло на меня, не знаю, но я взглянула ему прямо в глаза и произнесла: "Мне страшно. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне". Что он самым добросовестным образом и делал, и в последний раз я видела его, когда он глубокой ночью стоял в пижаме и халате на узловой станции, суя проводнику чаевые, чтобы тот присматривал за мной, поскольку ему пора было выходить.

Три года спустя я приехала в Раникет, в Гималаях, чтобы открыть там новый Солдатский дом. Прибыл посыльный издалека с запиской от друга того человека, он умолял навестить его, потому что ему осталось жить чуть-чуть и он нуждается в духовной помощи. Он спрашивал обо мне. Моя сотрудница отказалась отпустить меня; она всюду меня сопровождала и была очень шокирована. Я не поехала, и человек умер в одиночестве. Я никогда не прощу себе этого - но что я могла сделать? Традиция, обычай и ответственность той женщины за меня - всё было против меня, и я чувствовала себя несчастной и беспомощной. На пути из Бомбея в Мирут он как-то вечером за ужином прямо сказал мне, что я вовсе не так чопорна и свята, как выгляжу, и что, по его мнению, я когда-нибудь обнаружу, что я - человеческое существо. Он был в то время в беде и в сильном горе, - как было ему не помочь? Он возвращался из Англии, где ему пришлось поместить свою жену в сумасшедший дом; его единственного сына только что убили, а единственная дочь сбежала с женатым мужчиной. У него никого не осталось. И ничего не надо было ему от меня, кроме доброго слова. Оно у меня было, так как он пришёлся мне по сердцу. Когда настала пора умирать, он послал за мной. Я не поехала и стыжусь этого.

С того времени жизнь моя завертелась каруселью. Мне пришлось (в отсутствие мисс Шофилд) нести ответственность за ряд Солдатских домов: в Кветте, Мируте, Лукноу, Чакрате, и за два дома, открытых с моей помощью: в Умбалле и Раникете, в Гималаях, недалеко от Алморы. Чакрата и Раникет расположены в предгорьях, на высоте пяти-шести тысяч футов, и служили, конечно, летними стоянками. С мая по сентябрь мы становились "горными попугаями". Был ещё дом в Равалпинди, но я там не работала, только раз съездила туда на месяц, чтобы заменить руководительницу, мисс Эш. В каждом доме служили две леди и двое управляющих, ответственных за кофейную и за общий распорядок. Как правило, они были бывшими солдатами, и у меня остались наилучшие воспоминания об их доброте и отзывчивости.

Я была очень молода и неопытна; я не знала ни одной персоны на всём азиатском континенте; я нуждалась в большей защите, чем тогда сознавала; я склонна была к глупейшим поступкам просто потому, что не знала, откуда действительно грозит опасность, не имела ни малейшего понятия о том, что может случиться с девушкой. Например, однажды я страдала от умопомрачительной зубной боли, и дошло до того, что я уже не могла её выносить. В войсках, где я работала, не было постоянного дантиста, но неподалёку оказался приезжий дантист; такие дантисты, обычно американцы, разъезжают с места на место, оборудуют себе кабинет в каком-нибудь бунгало для проезжающих (или постоялом дворе) и работают, пока есть работа. Я слышала, что один появился в городе, и отправилась к нему совершенно одна, не сказав ни слова своей сотруднице. Я нашла молодого американца с помощником, тоже мужчиной. Зуб был хуже некуда и требовал удаления, поэтому я попросила дать мне наркоз и выдернуть его вон. Он посмотрел на меня несколько странно, однако сделал, как я просила. Когда же я очнулась от наркоза и пришла в себя, он прочитал мне нотацию, заявив: я никак не могла знать, что он приличный человек; находясь под наркозом, я была всецело в его власти; согласно его опыту, по Индии странствует немало случайных людей, - они отнюдь не лучше того, чем должны быть. Перед моим уходом он взял с меня обещание быть в будущем осторожней. Я и была такой - как правило, - но вспоминаю его с благодарностью, хотя и забыла его имя. В те дни я была чрезвычайно бесстрашна; я не знала, чего надо бояться. Частично то была естественная беспечность, частично - невежество, а частично - уверенность, что Бог позаботится обо мне. Очевидно, Он это и делал, думаю, по принципу, что пьяные, дети и дураки не отвечают за свои поступки и их нужно охранять.

Итак, первое место, куда я прибыла, был Мирут, где я познакомилась с мисс Шофилд и получила от неё некоторые наставления относительно того, что мне следовало знать, временно её замещая. Главная моя беда состояла в действительности в том, что я была не в меру молода, чтобы нести ответственность. Происходившее слишком многого требовало от меня. Я не имела никакого опыта, а потому никакого чувства относительных ценностей. Малозначительное казалось прямо-таки ужасным, а действительно серьёзное не трогало меня как надо. Оглядываясь на те годы и прикидывая так и эдак, я думаю, что справилась не так уж плохо.

Сперва я была заворожена Востоком. Всё было таким новым, таким странным, так разительно отличалось от всего, что я воображала. Цвета, красивые здания, грязь и деградация, пальмы и бамбук, симпатичные малыши и женщины с кувшинами воды на голове (в те времена); буйволы и диковинные повозки, такие как гхарри и экка (интересно, существуют ли они сейчас?), толпы людей на базарах и улицы, состоящие из туземных лавок, серебряные изделия и замечательные ковры, бесшумно снующие туземцы: мусульмане, индусы, сикхи, раджпуты, гуркхи, туземные солдаты и полицейские, случайный слон с погонщиком, странные запахи, незнакомый язык и неизменное солнце, за исключением сезона дождей - всегдашняя неотступная жара. Вот некоторые мои воспоминания о том времени. Я полюбила Индию. Я всегда надеялась вернуться туда, но боюсь, что в этой жизни уже не смогу. У меня много друзей в Индии и среди индийцев, живущих в других странах. Я знаю о проблеме Индии, её стремлении к независимости, её внутренних раздорах и конфликтах, её многочисленных языках и расах, её бьющем через край населении и уйме её конфессий. Я не знаю её близко, так как провела в ней всего несколько лет, но я полюбила её народ.

Здесь, в Соединённых Штатах, ничего не знают об этой проблеме, поэтому позволяют себе давать Великобритании советы о том, что надо делать. Зажигательные речи неистовых индусов пронимают здесь глубже, чем спокойные заверения британских властей, что как только индусы и мусульмане уладят свои разногласия, Индия сможет получить статус доминиона или полную независимость. Время от времени делаются попытки составить такую конституцию, при которой мусульмане (могущественное, богатое и воинствующее меньшинство - меньшинство в семьдесят миллионов) и индусы смогли бы жить вместе, конституцию, устраивающую обе группы, а также индийские княжества и миллионы людей, не признающих или не сочувствующих Партии Индийского Конгресса.

Несколько лет тому назад я спросила видного индуса, что, по его мнению, случится, если англичане выведут все свои войска из Индии и утратят к ней интерес. Я ждала искреннего ответа, а не пропаганды. Поколебавшись, он ответил: "Мятежи, гражданская война, убийства, разбой и избиение тысяч миролюбивых индусов мусульманами". Я предположила, что в таком случае неторопливый метод воспитания был бы лучше. Он пожал плечами, повернулся ко мне и спросил: "Алиса Бэйли, что вы делаете в британском теле? Вы - перевоплотившийся индус и много жизней прожили в индусском теле". "Я тоже так считаю", - ответила я, затем мы обсудили тот неоспоримый факт, что Индия и Великобритания тесно взаимосвязаны и у них много общей кармы, которую им придётся когда-нибудь отработать, ибо не вся карма британская.

Интересно, что во время прошедшей войны система воинского призыва не применялась в Индии, между тем несколько миллионов человек добровольно завербовались в армию, тогда как очень немногие - из населения Индии и Бирмы свыше пятисот пятидесяти миллионов человек - сотрудничали с японцами. Индия станет и должна стать свободной, но это должно произойти правильно. Реальная проблема заключается не между британцами и населением Индии, а между мусульманами, завоевавшими Индию, и индийцами. Когда эта внутренняя проблема разрешится, Индия будет свободной.

Когда-нибудь мы все будем свободны. Расовая ненависть исчезнет; государственная принадлежность сохранит своё значимость, но человечество в целом будет значить гораздо больше. Границы и территории займут своё должное место в мышлении людей, но большее значение будут иметь добрая воля и международное взаимопонимание. Религиозные различия и межсектантская неприязнь должны в конечном счёте сгинуть, и мы все будем признавать "одного Бога и Отца всех, Который над всеми и через всех и во всех нас". Это не праздные визионерские грёзы. Это медленно выявляющиеся факты. Они будут проступать быстрее, когда правильная система образования привьётся в будущих поколениях, когда церкви пробудятся и вместят наличие Христа - вместо своих теологических толкований - и когда деньги и продукты земли будут рассматриваться как блага, которыми следует делиться. Тогда эти критические международные проблемы займут своё надлежащее место и мир людей, спокойный и безопасный, будет прогрессировать к новой культуре и будущей цивилизации. Возможно, мои пророчества не интересуют вас, но эти предметы интересуют меня и всех, любящих своих собратьев.

Я не помню ничего особенного в первые мои недели в Мируте; фактически я стала набираться опыта в Кветте. Работа в Солдатском доме в Кветте видится мне одним из самых интересных этапов работы. Я люблю Кветту. Она находится на высоте около пяти тысяч футов, в ней очень жарко и сухо летом и сорок пять градусов ниже нуля зимой. Тем не менее в то время даже в самый колючий мороз нам приходилось носить шлемы от солнца. Похоже, шлемы от солнца сейчас уже не в таком употреблении; две из моих дочерей, годами жившие в Индии со своими мужьями, редко их носили и смеются надо мной. Но в моё время они были обязательны.

Кветта - крупнейший город в Белуджистане, а Белуджистан - нечто вроде буферного государства между Индией и Афганистаном. Я провела там около двух лет, включая перерывы, когда несколько раз выезжала в Индию, причём пятикратно пересекла пустыню Синд. В Белуджистане очень мало растительности, за исключением можжевельника, при орошении же растёт всё, что угодно. Розы в Белуджистане такие, какие я редко где видела, и в моё время они пунцовели в каждом саду. Весной в стране буйство цветов, затем наступает пора подсолнечников. С ними связана одна история. Как-то пополудни я проводила беседу в своём воскресном классе по изучению Библии в Кветте, рассказывая солдатам, как человеческое существо естественно и нормально обращается к Богу. Как иллюстрацию я использовала подсолнечник, указав, что он называется подсолнечником потому, что всегда поворачивается к солнцу в небе. На следующее утро к двери класса подошёл солдат и, с убитым видом, попросил меня выйти на минутку в сад. Я последовала за ним, и он, не говоря ни слова, показал на подсолнечники. Сотни подсолнечников, все как один, были отвёрнуты от солнца.

Кветта была местом, где я впервые взяла на себя ответственность и поступала более или менее по-своему, хотя со мной была мисс Клара Шоу. Солдаты, расквартированные в Кветте, в такой степени завладели Солдатским домом, что совсем отбились от рук. Заведующая, я полагаю, была слегка испугана, хотя наверно не так сильно как я. Шайка солдат вечер за вечером развлекалась как могла, пытаясь разворотить всё кругом. Около двадцати их заявлялось вместе из казарм. Они приходили в кофейную, требовали какао и яичницу и остальную часть вечера занимались тем, что швыряли кувшины с какао и яичницу по стенам. Результат легко себе представить. Вакханалия творилась невообразимая, а настрой у них был ещё хуже. Поэтому меня послали посмотреть, что можно сделать. Я пришла в ужас и просто не знала, что делать. Несколько вечеров я занималась тем, что ходила туда-сюда по кофейной и читальным залам, обнаружив, что моё присутствие делает их только хуже. Прошёл слух, что я прожжённая молодая тёлка и что я собираюсь сдать их властям. Поэтому они решили показать себя.

Когда я наконец точно установила, что они собой представляют и кто у них заводилы, я однажды утром послала вестового попросить тех из них, кто не на службе, подойти к Солдатскому дому к определённому часу. По какой-то причине никто не был занят, и из чистого любопытства они явились все. Когда они прибыли, я посадила их в туземные экипажи (гхарри), взяла всё необходимое для пикника, и мы поехали в место, которое тогда называлось Рощицей Вальдшнепов. Был восхитительный жаркий ясный день, и то обстоятельство, что это место кишело в ту пору змеями (маленькими и особо ядовитыми), по-видимому, не смутило нас. Мы состряпали чай и рассказывали дурацкие истории; мы говорили обиняками и ни разу не затронули религии, а я не упоминала об их бесчинствах. Вечером мы вернулись домой. Я не произнесла ни слова осуждения, критики, не требовала, не молила. Они были определённо сбиты с толку. За весь вечер я не сказала ничего, и они так и отправились в казарму в недоумении. На следующий день пополудни один из заведующих кофейной разыскал меня и попросил на минутку зайти. Там я увидела, как все эти люди моют и красят стены, скребут полы, делая это место гораздо краше, чем оно было раньше. И вот встаёт вопрос: боялась ли я довести это дело до начальства или просто оказалась смышлёной? Эпизод случился сам собой - я его не планировала.

В тот раз я усвоила великий урок. Я доказала себе, к своему немалому удивлению, что понимание и любовь оказываются действенными тогда, когда осуждения и обвинения не дают результата. У меня больше никогда не было неприятностей с этой компанией. Один всё ещё остаётся моим другом, остальных я потеряла из виду за сорок протекших лет. Этот человек пришёл ко мне в Лондоне в 1934 году, и мы вспомнили те далёкие времена. С ним всё благополучно. Однако я сделала открытие, и оно смутило меня. Эти люди исправились не благодаря моей красноречивой проповеди или подчёркиванию теологической догмы о том, что кровь Иисуса может их спасти, а лишь благодаря любящему пониманию. Я не верила, что такое возможно. Мне всё ещё нужно было усвоить: любовь - ключевая нота учения Христа, спасают именно Его любовь и жизнь, а не яростные теологические угрозы ада.

Я бы могла привести кучу других мелких инцидентов, относящихся ко времени моего пребывания в Индии, но они знаменательны скорее для меня, чем для кого-нибудь другого. Я ездила из одного дома в другой, выслушивая отчёты, беседуя с управляющими, проводя бесконечные евангельские собрания, беседуя с солдатами об их душе или семье, посещая военные госпитали и утрясая многочисленные проблемы, естественно возникающие, когда сотни людей размещены вдали от дома и сталкиваются с проблемами жизни в жарком климате и в чужой цивилизации. Я была очень хорошо известна во множестве полков. Как-то я подытожила число полков, с которыми я работала в Ирландии и Индии, - их оказалось сорок. Во многих меня называли по-своему. В знаменитом кавалерийском полку меня называли "Бабуся". В другом, гвардейском, меня звали "Китаянка". В хорошо известном пехотном полку обо мне всегда говорили и писали как о Б.С.Л. - "Благожелательная Старая Леди". Большинство ребят называли меня просто "Мамашей", вероятно потому, что я была чересчур молода. Переписка моя очень разрослась, я отлично узнала психологию солдат и никогда не слышала, чтобы они разговаривали так, как изобразил Редьярд Киплинг. Вообще-то среднего Томми Аткинса возмущает такое описание солдат.

Я сыграла тысячи партий в шашки и хорошо набила руку в этой игре, не потому, что искусно играю, а потому, что невесть как угадывала будущий ход своего противника. Запах какао и яичницы навсегда застрял у меня в ноздрях. Я обычно "наяривала" - как это называлось - популярные песни на пианино в читальном зале, пока мне не осточертевали мужчины, горланящие "Совсем как плющ прильну к тебе", и т.д., или "Стая анютиных глазок глазки проказливо строят", - популярные тогда песни. У мужчин, однако, были собственные варианты слов этих песен, которые я изо всех сил пыталась не слушать, чтобы не пришлось вмешаться. Я часами играла гимны на фисгармонии, выучив их чуть ли не наизусть. У меня в то время было отличное меццо сопрано, звучное и великолепно отшлифованное. Я потеряла его из-за пения в накуренных комнатах. Подозреваю, что я продавала больше пачек сигарет, чем табачный магазин. Я в прекрасном настроении аккомпанировала пению гимнов на каждом собрании. Солдаты не утруждают себя учтивостью, и я вскорости уловила, что когда они требуют "цыплячий гимн", они имеют в виду гимн "Грязный, я лечу к фонтану", и пр., а "чадо во чреве" - гимн со строчкой "Неиссякаема матери нежность к чаду, носимому ею во чреве". Мы пользовались сборником гимнов Муди и Сэнки, достоинством которого являются действительно славные, живые мелодии, хотя в литературном, поэтическом отношении он просто ужасен.

Помню, как-то вечером в Чакрате я объявила гимн "Когда сойдёмся у реки", где нас уверяют, что как только мы это сделаем, мы будем счастливы навеки. Я громко и внятно произнесла: "Ну, ребята, дойдя до этой строчки, будем петь: "когда сойдёмся у реки, поверьте, мы будем счастливы отныне и навеки", или "когда сойдёмся у реки, поверьте, мы будем счастливы отныне и до века". Подняв глаза, я увидела в задней части комнаты генерала с адъютантом и свитой 77, прибывших инспектировать дом и посмотреть, чем мы занимаемся. Они с недоумением разглядывали безалаберную, в религиозном отношении, молодую особу в белом платье с синим шарфом, ничуть не напоминающую евангелиста, коего они себе рисовали. Сейчас не премину заметить, что, общаясь со мной, офицеры различных полков всегда проявляли безграничную любезность, а моментами в моей жизни (они уже далеко позади), когда я действительно испытывала нелепое тщеславие, были моменты, когда я выходила из церкви после службы и меня приветствовали офицеры и рядовые. Трепет восторга ещё отдаётся во мне.

Жизнь моя за эти годы моего формирования протекала почти исключительно среди мужчин. Нередко я целыми неделями не общалась ни с одной женщиной, помимо своей сотрудницы и очередной компаньонки. Я по сей день искренне считаю, что не разбираюсь в женском уме. Это, конечно, обобщение, и оно, как всякое обобщение, не совсем верно. У меня есть подруги, я им предана, но, как правило, предпочитаю мужской ум. С мужчиной время от времени случается серьёзное осложнение, женщина же непрестанно доставляет массу пустячных, мелких осложнений, а меня нельзя теребить. Полагаю. я не феминистка, но знаю: если женщина умеет реально познавать, она доберётся до вершины древа.

Утро я обычно посвящала штудированию Библии, ибо проводила в среднем пятнадцать собраний в неделю, занималась текущей корреспонденцией, совещаниями с управляющими, а ещё рвала себе волосы, корпя над отчётами, потому как никогда не разбиралась в цифрах. Мы обеспечивали питанием пять-шесть сотен мужчин в каждой кофейной ежевечерне, а это означало солидные объёмы закупок и продаж. Послеполуденное время проводилось в госпиталях, по большей части в палатах, где не было женщин-сиделок, так как в них нужда была максимальной. Я ходила по просторным военным госпиталям, от бунгало к бунгалу, под завязку нагруженная газетами, брошюрами и книгами. Сейчас припоминаю только две. Одна называлась "Отчего пчела ужалила маму" (я так этого и не выяснила), другая "Немудрящие беседы с невидными людьми", и я всегда удивлялась, а почему миловидных не привлекли к беседам.

Я приобрела широкую известность в госпиталях, и капелланы всех конфессий постоянно посылали за мной, прося посидеть с умирающим юношей, а если я ничем не могла помочь, то хотя бы позволить ему держать меня за руку. Одно важное обстоятельство я усвоила, сидя с умирающими и наблюдая их уход на ту сторону, а именно: природа или Бог заботится в это время о человеке, и он обычно умирает совершенно бесстрашно, а зачастую и очень радуясь. Или ещё бывает, что он находится в коме и ничего физически не сознаёт. Только двое из тех, при чьей смерти я присутствовала, вели себя иначе. Один, в Лукноу, умер, проклиная Бога и свою мать и браня жизнь, другой представлял собой ужасный случай бешенства. Смерть не так страшна, когда вы встречаете её лицом к лицу. Она часто казалась мне добрым другом, и у меня никогда не было ни малейшего чувства, будто что-то реальное, или жизненное, приходит к концу. Я ничего не знала о психических изысканиях или о законе возрождения, тем не менее даже в те ортодоксальные времена я была уверена, что это - вопрос перехода к другой работе. Подсознательно я никогда не верила в ад, хотя множеству ортодоксальных, с христианской точки зрения, людей туда самая дорога.

Я не собираюсь рассуждать о смерти, но хотела бы привести определения смерти, всегда казавшиеся мне подходящими. Смерть - это "касание Души, непереносимое для тела"; это зов божественности, которым нельзя пренебречь; это голос внутренней Духовной Подлинности, взывающий: возвратись пока в свой центр, или источник, и поразмышляй о пережитом и усвоенном, - со временем ты вернёшься на землю для другого цикла обучения, продвижения и обогащения.

Итак, ритм и интерес к работе захватили меня, и я любила каждую её минуту несмотря на то, что никогда не обладала отменным здоровьем и страдала от невыносимых головных болей. Последние покушались на целые дни уложить меня в постель, но я всегда умудрялась подняться и делать, что надо. К возникающим проблемам я (как уже упоминала) была совершенно не подготовлена, а некоторые были трагическими. У меня было так мало реального жизненного опыта, что, принимая решение, я вовсе не была уверена, что оно лучшее, или правильное. На меня сваливались дела, утрясать которые мне было бы тошно даже сегодня. Однажды ко мне заявился убийца, только что застреливший своего дружка, и мне пришлось передать его в руки правосудия, когда пришла полиция и попросила его выдать. В другой раз один из наших управляющих сбежал из дома со всеми деньгами, и я целую ночь гналась за ним по железной дороге. Притом прошу помнить: это случилось не в мой рабочий день и поведение моё действительно было совершенно возмутительным в глазах таких, как г-жа Грунди* (Персонаж из пьесы английского драматурга Томаса Мортена (1764-1838) "Пахать быстрее": узкомыслящая, полная предрассудков особа, в штыки встречающая малейшее нарушение дисциплины и права собственности - прим. пер.).

Однажды в Лукноу я проснулась утром с сильным желанием немедленно отправиться в Мирут. У меня был пропуск на бесплатный проезд в вагоне первого класса по железным дорогам Великого Индийского полуострова (В.И.П.), я имела возможность ездить туда-сюда по всей северной Индии. Сотрудница попыталась отговорить меня от поездки, но я чувствовала, что должна ехать. По прибытии в Мирут выяснилось, что одного из управляющих хватил солнечный удар, он стукнулся головой о балку и сошёл с ума. Его молодая жена и ребёнок были убиты горем. У него появилась мания самоубийства, и доктор предупредил, что дело может кончиться смертью. Мы с женой присматривали за ним десять дней, пока я не устроила ему переезд в Великобританию, где он в конце концов выздоровел.

Другой управляющий впал в депрессию и стал угрожать самоубийством. Я понаблюдала за ним и, по горло пресытившись его нескончаемыми угрозами, принесла кухонный резак и попросила его прекратить болтовню и выполнить свою угрозу. Увидев резак, он испугался, тогда я протянула ему билет в Англию. Эти мужчины не выдержали климата, одиночества и общего неустройства быта в Индии в ту пору. Мы тогда плохо разбирались в психологии, и мало что делалось для того, чтобы помочь мужчинам уладить свои психические проблемы. Вот лишь некоторые из ситуаций, с которыми я сталкивалась и совладать с которыми была отнюдь не готова. Именно беспрерывный поток всяких передряг под конец сломил меня. Одновременно было и много хорошего. Я успешно привлекала мужчин в дома, удерживая их от посещения злачных мест. Я обычно приписывала это своему большому духовному могуществу и красноречию на сцене. Сейчас думаю, это объяснялось тем, что я была молода, жизнерадостна и не имела конкурентов. Мужчинам больше не с кем было поговорить, за исключением леди в Солдатских домах. Еще полагаю, я ловко умела дать им понять, что люблю их, - ведь это так и было.

Я трижды возвращалась в Англию за время проживания в Индии, ибо долгое трёхнедельное морское путешествие считалось благотворным для моего здоровья. Я первоклассный моряк и в море чувствую себя как дома. Как-то я провела в Великобританию три недели, из них одну в Ирландии, другую в Шотландии, а третью в Англии, после чего отплыла обратно в Индию. Не счесть, сколько дней и месяцев я провела в океане. Я потеряла счёт своим переездам через Атлантику.

Всё это время я неуклонно и усиленно проповедовала религию старого образца. Я оставалась ужасно ортодоксальной или - если использовать более современный термин - бездумной фундаменталисткой, потому как никакой фундаменталист не пользуется своим умом. У меня было много споров с либерально мыслящими солдатами и офицерами, но я с догматическим упрямством цеплялась за доктринерское представление, что никто не спасётся и не попадёт на небеса, ежели не верит, что Иисус умер за его грехи, дабы умиротворить рассерженного Бога, или если он не обратится, то есть не покается в своих грехах и не откажется от всего, что любит делать. И он уже не должен пить, играть в карты, ругаться и ходить в театр, ну и, разумеется, не должен иметь дела с женщинами. А коли он не изменит таким образом свою жизнь, он неизбежно после смерти отправится в ад, где будет вечно гореть в озере огненном, горящем серою. Однако мало-помалу в ум мой стали закрадываться сомнения, и три эпизода из моей жизни стали всё лучше осмысливаться. Они не давали мне покоя и под конец вынудили меня изменить своё отношение к Богу и к проблеме вечного спасения. Позвольте их описать, и вы увидите, как нарастало во мне смятение.

Много лет назад, когда я была ещё в подростковом возрасте, у моей тёти в Шотландии была повариха по имени Джесси Дункан. Мы были закадычными друзьями ещё с тех пор, когда я маленькой девочкой вбегала к ней в кухню за припасённым для меня куском пирога. Днём она была просто старшей прислугой, вставала, когда я входила в кухню, никогда не сидела в моём присутствии, говорила только когда к ней обращались, и вела себя со мной совершенно безупречно, как и со всеми остальными. Однако по вечерам после работы, когда я ложилась в кровать, она обычно приходила ко мне, садилась на краешек кровати, и мы говорили до бесконечности. Она была отменной христианкой. Она любила меня и с большим интересом наблюдала за моим созреванием. Она была моим близким другом и обращалась со мной сурово, когда считала, что обстоятельства оправдывают это. Если ей не нравилось, как я себя веду, она говорила мне об этом. Если до неё доходили сведения о моём дурном поведении вне дома, я слышала об этом от неё. Если она была мною довольна, 82, она тоже говорила об этом. Не думаю, чтобы многие в Америке понимали или представляли себе тип дружбы и взаимоотношений, могущий наличествовать между представителями так называемых высших классов и их старыми слугами. Это настоящая дружба и глубокая привязанность с обеих сторон.

Однажды вечером Джесси поднялась ко мне наверх. Я в тот день выступала на евангельском собрании в небольшом деревенском зале и считала, что вела себя просто великолепно. Я была собой неописуемо довольна. Джесси была там вместе с остальными слугами и, как оказалось, отнеслась к моему выступлению весьма критически, без всякого одобрения. Когда мы обсуждали собрание, она вдруг наклонилась, взяла меня за плечи и, мягко встряхнув, чтобы подчеркнуть свои слова, произнесла: "Когда-нибудь вы узнаете, мисс Алиса, что в Священном Граде двенадцать ворот и каждый человек в мире проходит через те или иные из них. Все встречаются на торжище, но не все входят через ваши врата". Мне было тогда невдомёк, о чём она говорит, а она проявила довольно мудрости, не сказав больше ни слова. Я никогда не забывала сказанного. Она дала мне один из первых уроков расширения кругозора и постижения безграничности Божьей любви и готовности Бога встречать Свой народ. Она не знала, что её слова услышат тысячи людей на моих публичных лекциях.

Следующий урок был преподан мне в Индии. Я приехала в Умбаллу, чтобы открыть там Солдатский дом, и взяла с собой своего старого личного носильщика, местного уроженца по имени Бугалу. Возможно, я неточно передаю его имя, но это несущественно. Думаю, он по-настоящему любил меня. Он был престарелым джентльменом с длинной белой бородой, и никогда никому не позволял делать что-нибудь для меня, если он был поблизости; он смотрел за мной самым неусыпным образом, повсюду со мной ездил, убирал мою комнату и приносил завтрак.

Я стояла на веранде нашей квартиры в Умбалле, глядя на дорогу и на нескончаемые толпы, орды индийцев - индусов, мусульман, афганцев, сикхов, гуркхов, раджпутов, бабу* (Англизированные индусы - прим. пер.), дворников, мужчин, женщин и детей, непрерывно сновавших по дороге. Они молча брели- откуда-то приходя, куда-то направляясь, о чём-то думая, - имя им было легион. Вдруг старый Бугалу подошёл, положил мне руку на плечо (чего индийский слуга никогда себе не позволит) и слегка меня встряхнул, чтобы привлечь моё внимание. Затем сказал на своём забавном английском языке: "Мисси Баба, слушай. Миллионы людей здесь. Миллионы завсегда, задолго до того, как пришли вы, англичане. Тот же Бог любит меня, что и тебя". Я часто дивилась, кто он такой, спрашивая себя, не использовал ли его мой Учитель К.Х., чтобы разбить во мне скорлупу формализма. Старый носильщик выглядел и действовал как святой и вероятно был учеником. Снова я столкнулась с проблемой, перед которой меня поставила Джесси Дункан - с проблемой любви Бога. Что сделал Бог с миллионами людей во всём мире на протяжении веков до прихода Христа? Неужели все они после смерти не спаслись и попали в ад? Мне был известен тот избитый аргумент, что Христос три дня, пока тело Его лежало в гробу, "проповедовал духам в темнице", то есть в аду, но это не казалось справедливым. За что им выпал лишь один маленький трёхдневный шанс после тысяч лет в аду только за то, что им случилось жить до прихода Христа? Итак, вы видите, как мало-помалу подобные внутренние вопросы начинали скрестись в моих духовных ушах.

Еще один эпизод произошёл в Кветте. Я вбила себе в голову, что мне совершенно необходимо для моего спокойствия и блага солдат провести беседу об аде. За все годы работы евангелистом я никогда его не касалась. Я обходила эту проблему. Я уклонялась от этой темы. Я никогда объявляла, что ад существует и что я в него верю. Я была совсем не уверена насчёт ада. Единственное, в чём я была уверена, так это в том, что я спасена и меня туда не отправят. Безусловно, если он существует, то о нём следует говорить, особенно потому, что Бог сплошь да рядом пользуется адом, чтобы ввергать туда неугодных людей. Я и решила почитать об аде, вознамерясь узнать о нём как можно больше. Я изучала этот предмет целый месяц, в частности, прочла труды одного мрачного теолога - Джонатана Эдвардса. Известно ли вам, как отвратительны некоторые его проповеди? Они прямо-таки зверские и выявляют садистский характер. Например, в одном месте, говоря о детях, умерших некрещёными, он называет их "гадёнышами", поджаривающимися до хрустящего состояния в адском огне. Теперь это показалось мне явно несправедливым. Они ведь не просили, чтобы их родили; они по малолетству ничего не знали об Иисусе, - за что же им поджариваться до хрустящего состояния целую вечность? Итак, начинённая мыслями об аде, полыхая соответствующей информацией и забыв, что никто ещё не возвращался из ада, чтобы подтвердить или опровергнуть эту информацию, я в тот вечер поднялась на возвышение перед пятью сотнями мужчин, приготовившись ужаснуть их небесным судом.

Дело было в огромной комнате с высокими французскими окнами, выходящими в розовый сад, и розы были в полном цвету. Я разливалась соловьём; я трубно витийствовала; я увещевала и подчёркивала суровую надобу собравшихся. Я была захвачена своим предметом; я забыла обо всём на свете, рассказывая об аде. Через полчаса я вдруг заметила, что моей публики нет. Один за другим солдаты ускользнули через французские окна. Видимо, они слушали, доколе могли выдержать, потом удрали в розарий, смеясь над глупой дурочкой. Осталась лишь горстка религиозно настроенных солдат (товарищи непочтительно обзывали их "библейскими лгунами"). Они были завсегдатаями молитвенных собраний и сидели молча, флегматично и вежливо ожидая, когда я доберусь до конца. Когда всё закончилось и я кое-как доползла до финиша, ко мне подошёл сержант и, с сочувствием глядя на меня, сказал: "Да, мисс, когда вы говорите правду, мы готовы сидеть и слушать всё, что вы скажете, - вы знаете это, но как только вы начнёте рассказывать небылицы, большинство из нас поднимутся и уйдут. Что мы и сделали". То был крепкий и суровый урок, хотя я его в то время не поняла. Считая, что Библия учит существованию ада, я почувствовала, как все мои ценности померкли. Если учение об аде неверно, то что же ещё ошибочно?

Эти три эпизода ввергли мой ум в самые бурные сомнения и в конце способствовали нервному срыву. Заблуждаюсь ли я сейчас? Неужели надо ещё чему-то учиться? Есть ли иные точки зрения, могущие оказаться правильными? Я знала: есть множество прекрасных людей, думающих не так, как я, и до сих пор я только сожалела о них. Является ли Бог таким, каким я Его себе представляю, а (ужасная мысль) если Он такой, каким я Его себе представляю, и если я действительно понимаю Бога и знаю, чего Он хочет, может ли Он вообще быть Богом, - ведь (раз я Его понимаю) Ему должна быть присуща такая же конечность, как и мне самой? Существует ли ад, и если да, то почему Бог посылает туда кого бы то ни было, коль это такое неприятное место, а Он - Бог любви? Я знала, что я не могла бы этого делать. Я знала, что сказала бы людям: "Ну, если вы не верите в Меня, это очень плохо, потому что Я действительно заслуживаю веры, но Я не могу и не буду наказывать вас лишь за это. Может статься, вы ничего не вольны с собой поделать, может, вы не слыхали обо Мне, а может, слыхали обо Мне много облыжного". Почему я должна быть добрее Бога? Разве я знаю о любви больше, чем Он? А если я действительно знаю о любви больше, как же тогда Бог может быть Богом, ведь я выше Его в некоторых отношениях? Знаю ли я, что делаю? Как быть дальше с учительством? И так далее и тому подобное. Начался обнаруживаться сдвиг в моей точке зрения и в моей позиции. Понемногу пошло брожение, основополагающее по своим результатам и мучительное по своему выражению. Я вся извелась и стала плохо спать. Я не могла ясно мыслить и не решалась ни к кому обратиться.

В 1906 году я стала физически сдавать. Мои всегдашние головные боли усилились, и я была вымотана до предела. Три обстоятельства были повинны в моей раздёрганности. Во-первых, я взвалила на свои плечи ответственность, непомерную для своих лет; во-вторых, я испытывала острый психический разлад. Вину за все катастрофы и трудности в работе я возводила на себя. Мне ещё предстояло усвоить урок: единственная настоящая неудача - это, оказавшись битым, потерять способность продолжать своё дело. А больше всего меня беспокоило то, что внутренний строй моей жизни начал вроде бы рушиться. Я сделала опорой всей своей жизни слова Св. Павла: " Ибо я знаю, в Кого уверовал, и уверен, что Он силен сохранить залог мой на оный день". Но я уже не была убеждена в судном дне; я ни на йоту не знала, какой именно залог я вверила Христу; я впала в сомнения относительно всего, в чём была уверена. Единственное, в чём я никогда не сомневалась и в чём изначально убеждена - это факт наличия Самого Христа. Я поистине знаю Того, в Кого уверовала. Этот факт выдержал проверку временем и зиждется уже не на вере, а на знании. Христос ЕСТЬ. И Он - "Учитель Учителей и Наставник ангелов и людей".

Но если не считать этого единственного нерушимого факта, все ментальные устои моей жизни и моё отношение к банальной теологии моих сотрудниц были потрясены до самого основания. Потрясение длилось до 1915 года. К несчастью для себя, - вот третье объяснение моего физического срыва - я впервые в жизни влюбилась в джентльмена - унтера (как они называются), служившего рядовым в гусарском полку. Я много раз воображала себя влюблённой. Хорошо помню, как майор одного полка (ныне он известный генерал) хотел на мне жениться. То было прекрасное время. На одной индийской станции я заболела корью и была помещена среди амбулаторных больных в туземном госпитале с английскими докторами. Мне поставили диагноз - корь, и изолировали в коттедже на территории госпиталя вместе с моим носильщиком, он спал ночью у двери. У меня не могло бы быть более безупречного компаньона. Три доктора и майор коротали вечера у меня, и я как сейчас вижу нас сидящими за столом с масляной лампой по зимнему времени: доктор Х., вытянув ноги к камину, читает газету, другой играет с майором в шахматы, а я, вся в пятнах, прилежно вышиваю. Майор был в конце концов похищен у меня маленькой гувернанткой, которая не ласкала взора, а один из докторов несколько лет питал ко мне безнадёжную любовь. Он даже последовал за мной домой из Индии в Шотландию - к моему ужасу и унынию и к удивлению семьи, которая никак не могла взять в толк, отчего он так втюрился. Были и другие заинтересованные мужчины, но я ни разу ещё не была увлечена, пока не встретила Уолтера Эванса.

Он был чудо как красив. У него был блестящий ум, он был высокообразован и стал усердным новообращённым благодаря моей душеспасительной деятельности. Не занимайся я той работой, какой занималась, не было бы никаких проблем, кроме финансовой, но возникшая трудность состояла в том, что леди, работавшие в Солдатских домах Сэндс, предположительно отличались таким аристократическим происхождением (а это так и было), что возможность или вероятность брака между ними и солдатами была начисто исключена. Данному положению дел способствовала стройная кастовая система в Великобритании. Они не должны были, не могли, да обычно и не имели любовных отношений с рядовыми. Поэтому проблема была не только моей личной- ведь Уолтер Эванс по своему социальному положению не был мне ровней, - но я также наносила ущерб работе, создавая почти неразрешимые трудности для своих сотрудниц. Я совсем потеряла голову. Я чувствовала себя изменницей. Сердце толкало меня в одном направлении, голова же заявляла самое решительное "нет", и я была такой слабой и больной, что не могла собраться с мыслями.

Я терпеть не могу рассказывать об этом периоде моей жизни, и мне претит ворошить прах последующих нескольких лет. Я была приучена к сдержанности, исполненной достоинства; работа в Солдатских домах Сэндс научила меня не распространяться о себе. В любом случае я не люблю обсуждать себя, особенно такие эпизоды, как наши отношения с Уолтером Эвансом. Слишком много времени за прошедшие двадцать лет уходило у меня на выслушивание исповедей озабоченных и удручённых людей. Я изумлялась интимным подробностям, которые мне сообщали, по-видимому, с большим наслаждением. Я никогда не понимала такого послабления правил в отношении информации личного характера, - отсюда трудность, с какой я сталкиваюсь при написании автобиографии.

Как-то жаркой ночью в Лукноу я не могла уснуть. Я бродила взад-вперёд по комнате, чувствуя себя донельзя одинокой. Вышла на широкую веранду, увитую цветущими бугенвиллеями, но не нашла там ничего, кроме москитов. Вернулась в комнату и приостановилась у своего туалетного столика. Внезапно комнату озарил широкий луч яркого света, и со мной заговорил голос Учителя, посетившего меня, когда мне было пятнадцать. Я не видела Его на сей раз, просто стояла посреди комнаты и слушала Его. Он сказал, чтобы я не поддавалась недолжному беспокойству, что я нахожусь под наблюдением и делаю то, что Он от меня хочет. Сообщил, что всё распланировано и что работа моей жизни, которую Он раньше обрисовал, начнётся, но так, что я этого не замечу. Он не предложил никаких решений моих проблем и не сказал, как действовать. Учителя никогда этого не делают. Они никогда не говорят ученику, что делать, куда отправиться, как совладать с ситуацией, какой бы вздор ни несли о Них благонравные, исполненные добрых намерений фанатики. Учитель -занятой деятель, Его работа - управление миром. Он никогда не тратит времени на то, чтобы изрекать милые банальности людям совершенно заурядным, обладающим ничтожным влиянием и не развившим способность служить. Я отмечаю это потому, что бытующее представление сбивает с толку множество очень достойных людей и его необходимо развенчать. Мы учимся быть Учителями, устраняя собственные проблемы, исправляя свои ошибки, беря на себя часть бремени человечества и забывая о самих себе. Учитель не утешал меня той ночью, не делал никаких комплиментов, не изрекал приятных банальностей. Он только сказал: работа должна двигаться. Не забывай об этом. Будь готова к работе. Не обманывайся обстоятельствами.

Надо отдать ему должное: Уолтер Эванс вел себя безупречно. Он оценил ситуацию и сделал всё возможное, чтобы держаться в тени и облегчить моё положение. С наступлением жары я отправилась в Раникет с мисс Шофилд, там-то всё между нами и раскрылось. То лето оказалось нелёгким. Мы открыли новый дом, и я всё время была выбита из колеи. Уолтер Эванс прибыл со своим полком, и (поскольку полк был кавалерийским) они с товарищами взялись усовершенствовать мои навыки верховой езды. Мисс Шофилд видела, что происходит. Мы с ней были очень близки, и я была счастлива иметь такую подругу. Она отлично меня знала и полностью мне доверяла. Однажды, когда сезон подходил к концу и муссоны стихли, она сказала мне, что дом надлежит через неделю закрыть и она оставляет меня одну, чтобы это сделать; между тем она знала, что здесь Уолтер Эванс и я буду в доме совсем одна. За день до отъезда из Раникета я послала за Уолтером Эвансом и сообщила ему, что всё происходящее невозможно, что я никогда его больше не увижу, что это означает разлуку отныне и навсегда. Он принял моё решение к сведению, и я вернулась в долину.

Прибыв туда, я совсем упала духом. Я была вымотана чрезмерной работой, постоянными мучительнейшими головными болями и кульминационным моментом этой любовной истории. У меня не было сил держаться как ни в чём не бывало. Я никогда не была способна на это несмотря на отменное чувство юмора, часто спасавшее мне жизнь. Я всегда очень тяжело воспринимала жизнь и обстоятельства и жила интенсивнейшей мыслительной жизнью. Подозреваю, что в предыдущей жизни я очень подвела Учителей. Не помню, чем я тогда занималась, но у меня всегда было глубокое чувство, что в этой жизни я ни в коем случае не должна Их подвести и обязана делать всё как следует. Как я потерпела неудачу в прошлом, не знаю, но сейчас мне нельзя повторяться.

Меня всегда раздражала ерунда, которую люди несут о "припоминании своих прошлых воплощений". К любым такого рода разговорам я всегда отношусь с глубоким скептицизмом. Считаю, что публикуемые книги с детальным описанием прошлых жизней выдающихся оккультистов являются плодом живого воображения, они ошибочны и вводят в заблуждение. В этом меня убедили дюжины бывших Марий Магдалин, Юлиев Цезарей и прочих важных лиц, - они многозначительно мне в этом признавались, когда я с ними соприкасалась в ходе своей деятельности; между тем, в текущей жизни они были весьма ординарными, неинтересными персонами. Создавалось впечатление, что эти знаменитые люди со времени своего прошлого воплощения чудовищно деградировали, вызывая сомнения насчёт эволюции. Кроме того, не думаю, что в долгом цикле наработки опыта душа помнит или следит за тем, какую форму она занимала или что она делала две тысячи, восемь тысяч или сто лет тому назад, - так же как моя нынешняя личность не имеет ни малейшего воспоминания или интереса к тому, чем я занималась в 3 часа 45 минут пополудни 17 ноября 1903 года. Наверное одна единичная жизнь имеет для души не больше значения, чем 15 минут в 1903 году для меня. Безусловно, бывают отдельные жизни, оставляющие вехи в памяти души, так же как в текущей жизни есть незабываемые дни, но они немногочисленны и редки.

Знаю, что ныне я являюсь такой, какой меня сделали опыт и горькие уроки многих, многих жизней. Уверена: душа могла бы - если бы захотела потратить время - восстановить свои прошлые воплощения, ибо душа всезнающа; но какая от этого польза? Это лишь иная форма центрированности на себе. Это была бы грустная история. Если я сегодня обладаю какой-то мудростью и если кому-то из нас удаётся избегать грубых ошибок в жизни, то это потому, что мы, в тяжелейших условиях набираясь опыта, научились не делать того-то и того-то. Прошлые наши деяния - с нашей нынешней, духовной, точки зрения - являются скорее всего самыми постыдными. В прошлом мы убивали, крали, клеветали, были эгоистами; мы находились в извращённых отношениях с другими людьми; мы были похотливыми, обманывали и вероломствовали. Но мы за это заплатили по великому закону, сформулированному Св. Павлом: "Что посеет человек, то и пожнёт"; этот закон действует непреложно. Так что сегодня мы этого не делаем, потому что уплаченная цена оказалась нам не по вкусу, - а уплатить таки пришлось. Я думаю, пора бы безмозглым идиотам, тратящим столько времени в попытке восстановить свои прошлые воплощения, сообразить: да если бы они только узрели себя такими, какими они на самом деле были, они бы навсегда заткнулись. Что до меня, то я знаю: кем бы я ни была и что бы ни делала в прошлой жизни, я потерпела неудачу. Детали несущественны, но страх неудачи глубоко укоренился, вошёл в мою жизнь. Отсюда резко выраженный комплекс неполноценности, от которого я страдаю, но который пытаюсь утаить ради работы.

Итак, с большой решительностью и с чувством внутреннего героизма я обрекла себя на жизнь старой девы и попыталась продолжать работу.

Однако моих добрых намерений оказалось недостаточно. Я была слишком больна. Поэтому мисс Шофилд решила доставить меня обратно в Ирландию и спросить совета Элизы Сэндс. Я была слишком слаба, чтобы протестовать, и дошла до того, что мне стало безразлично - жить или умереть. Я закрыла Солдатский дом в Раникете; отчётность, насколько я знала, была в порядке. Попыталась довести обычные евангельские собрания до конца, но по-видимому потеряла свой запал. Всё, что помню - это исключительное дружелюбие полковника Лесли, обеспечившего мой переезд из Раникета вниз, на равнину. Ехать пришлось в экипаже; мужчина перенёс меня на спине через ревущий поток; много миль меня должны были нести в паланкине, после чего мне снова досталось ехать в другом возке, пока я не добралась туда, где можно было сесть на поезд в Дели. Нью Дели тогда ещё не существовало. Полковник всё организовал: подушки, различные удобства, питание и прочее, что могло потребоваться. Мой личный дурзи (портной) поехал вместе со мной, сам оплатив свои расходы до Бомбея - только потому, что заботился обо мне. Они с носильщиком ухаживали за мной, и я никогда не забуду их доброты и деликатной помощи.

По прибытии в Дели ко мне подошёл начальник станции и сказал, что генеральный директор прислал для меня из Бомбея отдельный вагон. Как он узнал, что я больна, не представляю, - о нём в числе пяти мужчин я уже упоминала в связи со своим первым путешествием. Я его так и не поблагодарила, но очень ему признательна.

У меня не осталось воспоминаний о путешествии из Индии в Ирландию, за исключением двух. Одно - наше прибытие в Бомбей и приезд в гостиницу. Помню, я поднялась к себе в номер и легла на кровать, будучи такой утомлённой, что не могла распаковать вещи или даже помыться. Следующее, что помню: пробудившись после семнадцатичасового сна, я увидела мисс Шофилд по одну сторону кровати и доктора - по другую. Я спала так долго однажды или дважды в жизни, когда бывала слишком переутомлена. Второе - это посадка на почтовое судно, где я, к своему ужасу и стыду, от крайней слабости и нервного истощения расплакалась. Я проплакала всю дорогу от Бомбея до Ирландии - на судне, за едой, на палубе; я высадилась в Марселе с лицом, мокрым от слёз. Я плакала в поезде на пути в Париж, в парижской гостинице, в поезде, направлявшемся в Кале, и на судне, отплывшем в Англию. Я плакала безостановочно и безутешно, не в силах остановиться, как ни старалась. Смеялась, как помню, всего дважды, но уж по-настоящему. В Авиньоне мы сошли поесть в ресторане. Вошёл очень нервный официант. Он бросил на меня взгляд и выронил из рук, одну за другой, три дюжины тарелок - положа руку на сердце, считаю, потому, что там сидела я, обливаясь слезами. Еще один инцидент, заставивший меня рассмеяться, произошёл на небольшой промежуточной станции во Франции, где поезд остановился на десять минут. Леди из нашего купе сошла с поезда, чтобы пройти в комнату для леди. Поезда не были тогда такими комфортабельными, как сейчас, - в них отсутствовали необходимые удобства. Мы окрестили комнаты для леди В.К. (W.C.). Вернувшись на поезд, она, давясь от хохота, сказала мне, когда перевела дыхание: "Дорогая, как вы знаете, я отправилась в Веслианскую капеллу* (Джон Весли (1703-1791), английский теолог и евангелист, основатель методизма - прим. пер.). Там было не очень чисто, прямо сказать, просто мерзко, но мы ведь всегда готовы к тому, что в Веслианских капеллах просто мерзко. Но расстроило меня то, что тот милый французский проводник нетерпеливо ожидал меня за дверью, чтобы вручить мне листки с гимнами". Я на несколько минут перестала рыдать и зашлась смехом, так что мисс Шофилд подумала, что у меня истерика.

Наконец, мы добрались до Ирландии, и я оказалась вместе с моей любимой мисс Сэндс. Помню испытанное мною облегчение и ощущение, что теперь-то все беды позади. Она по крайней мере поймёт ситуацию и оценит мою деятельность. К полному своему удивлению я обнаружила, что она считает мою галантную жертву совершенно никчёмным жестом. Она охарактеризовала меня, наверное правильно, как сбитого с толку ребёнка, нашедшего прибежище в драме. Разумеется, она была сильно разочарована во мне. Я сделала то, чего её девушки никогда не делали. Она рассчитывала на мою помощь в будущем и даже предприняла меры, чтобы сделать меня, несмотря на мою юность, одним из членов правления своей организации. Она чувствовала, я смогу потянуть, потому что, как она заявила, ей нравилось моё чувство юмора, она подметила во мне базовую целостность и то, что она назвала "духовной уравновешенностью", и знала, что я глубоко правдива. А еще она как-то сказала, когда мы шли по деревенской улочке в Ирландии, что моя правдивость создаёт мне большие затруднения и что лучше бы мне усвоить: не всегда нужно отважно резать правду. Молчание иногда может быть полезнее.

Таким образом, со своей точки зрения, я нанесла ущерб всей работе в целом, включая мисс Сэндс. К тому времени я уже перестала плакать и радовалась, находясь вместе с ней. Помню гостиную в пансионе в небольшом приморском городке недалеко от Дублина, где она встретилась с Тео Шофилд и мной. Она выслушала рассказ Тео, а Тео любила меня. Она послушала мой рассказ - рассказ сбитой с толку святой мученицы, - именно такой я себе тогда представлялась. Вечером она отправила меня спать, добавив, что увидится со мной утром. После завтрака она сказала мне, что если я хочу выйти замуж, она не видит оснований этого не делать при условии, что всё должно улаживаться осмотрительно. Ситуация требовала того, что в древнеидийском писании Бхагавад-Гите называется "мастерством в действии". Она отнеслась ко мне с любовью, обласкала меня и просила не волноваться. В любом случае я была слишком утомлена, чтобы вдуматься в сказанное, безусловно, крайне измотана, чтобы собраться с мыслями относительно мастерства в действии. Я была ошеломлена, уяснив, что моя восхитительная, героическая, духовная жертва ради работы рассматривается как бесполезная. Я была пришиблена. Я находилась в полной прострации. За день я взвинтила себя до ужасного состояния, чувствовала себя дурой или идиоткой. Наконец я оставила обеих любимых пожилых леди обсуждать меня с моими планами и вышла пройтись по холодному ночному воздуху. Я была так сыта всем по горло, так упала духом, чувствовала себя такой несчастной, что помню только, как полисмен поднял меня с земли. Он поставил меня на ноги, встряхнул (люди почему-то всегда встряхивают меня) и, подозрительно и пристально глядя на меня, сказал: "Не бродите и не падайте в обморок в таких местах, как это. Уже девять часов вечера, и вам повезло, что я вас увидел. А теперь ступайте домой". Я дотащилась обратно, продрогшая и промокшая до нитки от дождя и брызг с моря, сеявшихся на пирс, где я оказалась лежавшей. Рыдая, я рассказала об этом Элизе и Тео, после чего была заботливо уложена в постель. Думаю, я обрела определённое чувство пропорции, да и понимание того, как трагически воспринимаются жизненные инциденты молодыми, как естественны чрезмерные реакции в юности.

На следующий день я отправилась в Эдинбург к своей любимой тёте, Маргарет Максвелл. Там проблемы мои ещё больше осложнились, и не только благодаря её участию, но и благодаря прибытию очаровательного, обворожительного мужчины, следовавшего за мной всю дорогу из Индии, чтобы просить меня выйти за него замуж. Увенчала все тяготы ещё одна. Наутро я получила письмо от армейского офицера; он сообщал, что находится в Лондоне, и спрашивал, как бы я отнеслась к предложению немедленно сочетаться с ним браком. Вот в какую ситуацию я попала - с участливой тётей, двумя крайне озабоченными сотрудницами и тремя мужчинами на руках. Я имела возможность поговорить с тётей об Уолтере Эвансе, и я это сделала, откровенно описав всё как есть. О двух других я не осмелилась упомянуть, потому что при её консерватизме она посчитала бы, что со мной что-то неладное, если я ободрила трёх мужчин сразу - чего я не делала. Надо отдать мне должное, я никогда не занималась флиртом.

Я провела в Эдинбурге только неделю, затем пришлось выехать в Лондон, так как мне предстояло ещё по заказанному обратному билету вернуться в Бомбей, прежде чем навсегда покинуть Индию. Проблема заключалась в том, к кому обратиться за советом. На это легко было ответить. Я отправилась в Дом дьяконисс в Эдинбурге, чтобы повидать главу Церкви шотландских дьяконисс. Ею была сестра сэра Уильяма Максвелла из замка Кардонесс, золовка тёти, у которой я остановилась. Для меня она была всегда "тётей Алисой", я чтила её за то, что в ней не было узкомыслия или тупости. Как сейчас вижу её, высокую и стройную, в коричневой униформе дьякониссы, встающую, чтобы поздороваться со мной в своей милой гостиной. Её униформа была сшита из тяжёлого коричневого шёлка, и она обычно носила кружевные воротнички и манжеты, изготовленные мной для неё. Я великолепно вышивала кружева. Я научилась делать ирландские кружева ещё девочкой, и делала их замечательно. Несколько лет я шила для неё воротнички и манжеты в благодарность за то, что она всегда понимает меня. Она никогда не была замужем, но она знала жизнь и любила людей. Я рассказала ей об Уолтере Эвансе, о майоре из Лондона и о глупом богатом идиоте, который преследовал меня до самого дома и даже сейчас стоял снаружи. Помню, она подошла к окну, бросила на него взгляд через кружевную занавеску и засмеялась. Мы проговорили два часа и она сказала мне, чтобы я предоставила это дело ей, она подумает и помолится о том, что мне делать. Заверила, что сделает всё возможное, чтобы уладить мою проблему, поскольку я слишком больна, чтобы принять решение или проявить здравый смысл. Я расслабилась благодаря её умелому обхождению и вернулась к тёте, чувствуя себя лучше. Через несколько дней я выехала в Лондон и отправилась на корабле в Индию в сопровождении Гертруды Дэвис-Колли, - она решила побыть со мной и позаботиться обо мне, ибо я была слишком плоха, чтобы оставлять меня одну.

Итак, я вернулась к работе и выполняла её, не имея ни малейшего представления, как сложится моя жизнь; я настроилась жить текущим днём, не заглядывая вперёд, в будущее. Я вверилась Господу и своим друзьям, поэтому просто ждала.

Тем временем "тётя Алиса" вступила в контакт с Уолтером Эвансом. Его служба в армии близилась к концу, и было условлено, что он покинет Индию. Она оплатила ему все расходы на то, чтобы он уехал в Соединённые Штаты, получил там богословское образование и стал священником Епископальной Церкви - это американский эквивалент Англиканской Церкви. Она сделала это для того, чтобы он получил социальное положение и мне было легче выйти за него замуж. Всё делалось совершенно открыто, она держала меня в курсе каждого своего шага, а также осведомляла обо всём мисс Сэндс. Относительно меня и моей работы в армии всё воспринималось совершенно спокойно, и когда в конце концов я покинула Индию, чтобы вступить в брак, было объявлено: я уезжаю, чтобы выйти замуж за священника.

Вернувшись в Умбаллу, я всю зиму была занята работой, а летом поехала в Чакрату, чтобы заведовать там Солдатским домом. Здоровье моё неуклонно ухудшалось, головные боли учащались. Работа была очень тяжёлой, и я с благодарностью вспоминаю любезность и доброту двух мужчин, на редкость много сделавших для меня, и часто спрашиваю себя, была бы я сегодня в живых, кабы не они. Одним был полковник Лесли, дочери его были моими подругами и ровесницами. Я часто бывала у них в доме, и он образцово заботился обо мне. Другим был полковник Сван, - старший офицер медслужбы нашего округа и мой лечащий врач. Он делал для меня всё что мог, иногда часами сидел рядом, присматривая за мной, но мне становилось всё хуже, и они взяли дело в свои руки и телеграфировали моим родственникам и мисс Сэндс, что отправляют меня обратно в Англию на следующем же корабле.

По возвращении в Лондон я пошла к сэру Альфреду Шофилду, брату Тео, одному из ведущих лондонских невропатологов и терапевтов того времени. Я отдала себя в его руки. Он был прекрасным человеком, по-настоящему понимавшим меня. Я пошла к нему, терроризированная своими головными болями. Мне мнилось, что у меня в мозгу опухоль, или что я схожу с ума, или рисовалась ещё какая-то глупость в таком же роде, и я была физически слишком слаба, чтобы справиться со страхом. Немного поговорив со мной, он встал из-за стола, подошёл к книжному шкафу и вынул из него толстый увесистый том. Открыв его, он показал один абзац и сказал: "Юная леди, прочтите вот эти строчки и отбросьте свои страхи". Я прочла, что головная боль никогда не приводит к фатальному концу; она не оказывает никакого влияния на умственные способности субъекта, а жертвами её обычно являются люди с устойчивой психикой и сильным умом. Он был достаточно проницателен и разгадал мои невысказанные страхи, - я это отмечаю ради других страдальцев. Затем он предписал мне постельный режим на шесть месяцев и велел непрерывно заниматься шитьём. Итак, я отправилась в Кастрамонте к тёте Маргарет, вернулась в знакомую спальню, которую занимала много лет, и занялась изготовлением полного комплекта нижнего белья для сестры - плиссированных нижних юбок, все симметричного рисунка и с подрубленной каймой, обшитой кружевами; гофрированных трусиков (мы о них в те времена даже не упоминали) и маечек, носимых поверх корсета, ныне не встречающихся и так же отошедших в область предания, как и додо* (*Разновидность дронта, крупной птицы с недоразвитыми крыльями, отряда голубиных. Вымерла в XVIII в. - прим. пер.). Одно лишь скажу в свою пользу: я была великолепной швеёй. Ежедневно я вставала и отправлялась на прогулку в вересковые пустоши, с каждой неделей чувствуя себя всё лучше. Каждые несколько дней приходили письма от Уолтера Эванса; я получала от него регулярные известия с тех пор, как он перебрался в Америку.


Загрузить еще?
   
 





 

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста,
которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

  электронная библиотека © rumagic.com