ГЛАВА III

На главнуюАвторы и книгифорум rumagic.comНаша твиттер лентаСмОтРеТь ФиЛьМы о МаГиИОбмен линками
 



ГЛАВА III

Очень трудно писать о следующих нескольких годах или сообразить, как интерпретировать дальнейшую фазу моей жизни. Оглядываясь назад, я отдаю себе отчёт в том, что чувство юмора временно изменило мне, а когда такое случается с тем, кто обычно умеет смеяться над жизнью и обстоятельствами, это довольно тягостно. Под юмором я имею в виду не чувство смешного, а способность смеяться над собой, над событиями и обстоятельствами, оценивая их под углом своих положения и оснащенности. Не думаю, что у меня действительно есть чувство смешного; я просто не понимаю юморесок в воскресных газетах и никогда не могу припомнить ни одной остроты; но я имею чувство юмора, и мне не представляет никакого труда заставить хохотать аудиторию - большую или малую. Я всегда могу посмеяться и над собой. Но в следующих нескольких годах моей жизни я не нахожу ничего забавного и стою перед проблемой, как описать этот цикл, не навевая смертельной скуки и не представляя прискорбной картины жалкой женщины. Ибо именно такой я и была. Я просто двинусь вперёд и расскажу, как смогу, свою историю с её горестями, болью и страданиями, прося вас быть терпеливыми. То была лишь интерлюдия между двадцатью восемью годами счастья и другими двадцатью восемью годами счастья - годами, счастливо длящимися по сию пору.

До 1907 года у меня были заботы и неприятности, но более или менее поверхностные. Я делала любимое дело, причём делала успешно. Я была окружена людьми, любившими и ценившими меня, и, насколько мне известно, абсолютно никаких проблем не возникало между мной и моими сотрудниками. Нужды в финансах я не испытывала. Могла ездить по Индии куда хотела и возвращаться в Великобританию при первом же желании. Фактически я не сталкивалась с трудностями личного характера.

Однако теперь мы подходим к семилетнему циклу в моей жизни, наполненному сплошными неприятностями и не оставившему незатронутой ни одной стороны моей природы. Я вступила в тесный период психических передряг; я вынужденно сталкивалась с ситуациями, эмоционально выжимающими меня до последней капли, а в физическом отношении жизнь была чудовищно тяжёлой. Полагаю, такие периоды необходимы в жизни всех активных учеников. Переносятся они трудно, но я твердо убеждена: если привлекать капитальное знание и решимость души, обязательно приходят силы справиться с обстоятельствами. В результате всегда (как было в случае моём и любого, кто пытается духовно работать) возрастает умение удовлетворять человеческую нужду и протягивать "крепкую руку во тьме" другим странникам. Я находилась рядом со своей дочерью, когда она проходила через один ужасный опыт, и наблюдала, как она - в результате пятилетней терпеливой стойкости - обрела работоспособность, на какую в противном случае была бы неспособна, а ведь она ещё молода, и перед ней лежит полезное и конструктивное будущее. Мне бы это не удалось, не пройди я сама через огонь.

Итак, спустя шесть месяцев были сделаны приготовления к моей свадьбе. Те небольшие деньги, что я имела, были официально положены на счёт, с которого Уолтер Эванс не смог бы снимать, если бы и возымел такое желание. "Тётя Алиса" выслала ему денег на экипировку и проезд в Шотландию за мной. Я тогда жила у своей тёти Маргарет Максвелл в Кастрамонте. Нас обвенчал г-н Бойд-Карпентер в частной церкви в доме наших друзей. Старший брат моего отца Уильям Ла Троуб-Бейтман (тоже священник) был моим посажённым отцом.

После венчания мы сразу отправились погостить к родственникам Уолтера Эванса на севере Англии. Одна из свойственниц, присутствовавших при венчании и состоящая в родстве с половиной Англии, отвела меня в сторонку, когда я прощалась, и сказала: "Ну вот, Алиса, ты вышла замуж за этого человека и собираешься посетить его родственников. Ты увидишь: они не твои, и тебе придётся заставить их почувствовать, что ты считаешь их своими. Ради Бога, не будь снобом". Этими словами она напутствовала меня, введя в тот период моей жизни, когда я оставила свои касту и социальное положение и внезапно открыла человечество.

Я не отношусь к тем, кто считает, что только пролетарии дельны и правы, а средние классы - соль земли, тогда как аристократия абсолютно бесполезна и от неё следует избавиться. Не придерживаюсь я и позиции, что только интеллигенция спасёт мир, хотя она более здравая, потому как интеллигенция может происходить из всех классов. Я встречала страшных снобов среди так называемых низших классов. Столь же яростные снобы попадались и среди аристократии. Благоразумие и консерватизм средних классов является великой уравновешивающей силой всех наций. Напор и возмущение низших классов содействуют росту народа, традиции же, культура и благородство аристократии - великое достояние нации, у которой она есть. Все эти факторы весомы и полезны, но могут с таким же успехом явить и свою обратную сторону. Консерватизм может быть опасно реакционным; справедливое возмущение может обратиться в фанатичную революцию, а чувство ответственности и превосходства, часто выказываемое "высшими классами", может выродиться в оболванивающий патернализм. Нет наций без классов. В Великобритании существует аристократия по рождению, но в Соединённых Штатах имеется денежная аристократия, такая же самодовлеющая, исключающая и живущая особняком. Кто рассудит, какая лучше, какая хуже? Я была воспитана в рамках очень жёсткой кастовой системы, ничто не побуждало меня быть на равной ноге с теми, кто не принадлежит к моей касте. Мне ещё предстояло открыть, что за всеми классовыми различиями Запада и всеми кастовыми системами Востока проглядывает великая сущность под названием Человечество.

Так или иначе я, со своими прекрасными нарядами, своими любимыми драгоценностями, своим образцово поставленным голосом и своими социальными манерами, необдумано, нисколько не оценив ситуации, вломилась в семью Уолтера Эванса. Даже давним семейным слугам было не по себе. Старый кучер Поттер повёз нас с Уолтером Эвансом на станцию после венчания. Я как сейчас вижу его в ливрее и с кокардой на шляпе. Он знал меня ещё маленькой девчушкой; по прибытии на станцию он спустился вниз, взял меня за руку и сказал: "Мисс Алиса, он мне не нравится, и мне неприятно говорить это вам, но если он будет плохо обращаться с вами - возвращайтесь обратно. Черкните мне пару строк, и я встречу вас на станции". После чего он отъехал, не произнеся больше ни слова. Начальник маленькой шотландской станции забронировал нам места в вагоне до Карлайла. Усаживая меня в вагон, он взглянул мне в глаза и сказал: "Он не тот, кого я выбрал бы для вас, мисс Алиса, но надеюсь, вы будете счастливы". Хотя ничто не произвело на меня ни малейшего впечатления. Сейчас мне думается, что мои родственники, друзья и слуги были очень огорчены. Тогда же я не обратила на это никакого внимания. Я сделала то, что считала правильным, сделала в виде жертвы и теперь пожинала плоды своего деяния. Прошлое осталось позади. Моя работа с солдатами окончилась. Впереди простирается прекрасное будущее с обожаемым, как я думала, человеком, в новой чудесной стране, потому что мы собирались поехать в Америку.

Перед отъездом в Ливерпуль мы остановились в семье мужа, и я никогда не проводила время более отвратительным образом. Люди были милые, любезные, добрые и достойные, но я никогда дотоле не ела вместе с людьми такого сорта, не спала в таком доме, не принимала пищу в "гостиной", не жила в доме без слуг. Я пришла в ужас от них, они пришли в ещё больший ужас от меня, хотя и гордились тем, что Уолтер Эванс сделал такую замечательную партию. В оправдание Уолтеру Эвансу, думаю, следует сказать, что когда мы разошлись и он поступил в аспирантуру при одном из крупных университетов, я получила от президента университета письмо, где он умолял меня вернуться к Уолтеру. Он заклинал меня (на правах очень старого и умудрённого человек) вернуться обратно к мужу, поскольку, утверждал он, никогда в ходе своего долгого общения с тысячами молодых людей он не встречал человека столь одарённого - духовно, физически и умственно - как Уолтер Эванс. Поэтому неудивительно, что я влюбилась и вышла за него замуж. Все его данные были на высоте, за исключением общественного положения и отсутствия денег, но поскольку я отправлялась жить в Америку и он вскоре должен был быть посвящён в духовный сан в Епископальной Церкви, это казалось несущественным. Мы могли бы прожить на его стипендию и мой небольшой доход.

Из Англии мы выехали прямо в Цинциннати, Огайо, где муж учился в Богословской семинарии Лейна. Я немедленно подключилась к учёбе и принялась осваивать предметы вместе с ним; жили мы на мои деньги, оплачивая все расходы. Погрузившись в гущу супружеской жизни, я обнаружила, что у нас с мужем нет ничего общего, кроме религиозных убеждений. Он ничего не знал о моей подноготной, я знала ещё менее о его. Мы оба тщились в то время спасти наш брак, но он пошёл насмарку. Полагаю, я умерла бы от горя и отчаяния, если бы не цветная женщина, содержательница пансиона при семинарии, где на верхнем этаже у нас была комната. Звали её г-жа Снайдер, и она приняла меня с первого взгляда. Она нянчилась со мной, баловала меня, заботилась обо мне; она бранила меня и сражалась за меня; Уолтера Эванса она почему-то не выносила, и ей доставляло удовольствие говорить ему об этом. Она старалась снабдить меня лучшим, чем могла. Я любила её, она была моей единственной наперсницей.

Именно тогда впервые в жизни я столкнулась с расовой проблемой. У меня не было никаких антинегритянских настроений, за исключением того, что я не верю в брак между цветными и белыми, потому что он, по-видимому, не приносит счастья ни одной из сторон. Я ужаснулась, обнаружив, что хотя американская конституция декларирует равенство для всех, мы (через посредство подушной подати и скудного образования) всё делаем для того, чтобы негры не были нам равны. На Севере положение лучше, чем на Юге, но негритянская проблема - одна из тех, которые американскому народу придётся разрешить. Конституция уже решила её. Помню, в Богословскую семинарию Лейна пригласили негритянского профессора д-ра Франклина огласить адрес от выпускников. Выйдя из часовни, я остановились с мужем и парой профессоров обсудить прекрасный адрес, зачитанный д-м Франклином; тот как раз прошёл мимо. Один из профессоров остановил его и дал денег, чтобы он пошёл и купил себе ленч. Он не достоин был даже того, чтобы поесть вместе с нами, хотя и говорил с нами о духовных ценностях. Я так возмутилась, что со своей обычной импульсивностью бросилась к знакомому профессору и его жене и рассказала об инциденте. Они немедленно вернулись со мной обратно и пригласили д-ра Франклина к себе домой на ленч. Открытие антинегритянских настроений было подобно обнаружению зияющей двери в великое здание человечества. Ведь целому отряду моих собратьев отказывалось в правах, гарантированных конституцией, под сенью которой они родились.

С тех пор я много думала, читала и говорила о проблеме меньшинств. У меня куча друзей среди негров, и думаю, я вправе заявить, что мы понимаем друг друга. Я обнаружила, что негры так же культурны, разборчивы и здравомыслящи, как и многие из моих белых друзей. Я обсуждала с ними эту проблему и знаю: всё, чего они просят, - это равные возможности, образование, работа и условия жизни. Ни один не требовал социального равенства, хотя наступает время, когда они должны и будут им обладать. Я обнаружила, что культурные, образованные негры разумно и здраво относятся к неразвитым представителям своей расы; выдающийся негритянский юрист заявил мне однажды: "Большинство из нас словно дети, особенно на Юге, нас нужно любить и воспитывать как детей".

Несколько лет тому назад в Лондоне я получила письмо от учёного, д-ра Джаста; он спрашивал, не соглашусь ли я на беседу, - он прочёл кое-что из мною написанного и хотел бы поговорить. Я пригласила его на ленч к себе в клуб, и когда он прибыл, выяснилось, что он негр, к тому же очень чёрный. Он был очаровательный интересный джентльмен и возвращался в Вашингтон после чтения лекций в Берлинском университете. Один из ведущих биологов мира. Мы с мужем пригласили его на пару дней к себе домой в Тёнбридж Уэллс и получили большое удовольствие от его визита. Одна из моих дочерей спросила его, женат ли он. Отлично помню, как он повернулся к ней и сказал: "Моя дорогая юная леди, я никогда не мечтал о том, чтобы попросить девушку вашей расы выйти за меня замуж и страдать от неизбежного остракизма, и я ещё не встретил девушку моей расы, близкую мне в ментальном отношении, в чём я нуждаюсь. Нет, я никогда не был женат". Он уже умер, и я очень сожалею об этом; я надеялась на более тесную дружбу с этим прекрасным человеком.

За тридцать шесть лет пребывания в этой стране меня ввергало в шок, изумление и ужас отношение многих американцев к своим же собратьям-американцам - негритянскому меньшинству. Эта проблема должна быть решена, неграм должно быть предоставлено место в жизни нации. Их не удержать в узде, да и нельзя этого делать. Их задача - показать себя такими, какими они притязают быть, а задача всех нас - добиться, чтобы они это сделали, да загладить отвратительные высказывания и ядовитую ненависть таких людей, как сенатор Билбо, а их немало. Повторяю: я убеждена, что проблему не решить сегодня (на будущее я не делаю пророчеств) межрасовыми браками. Она должна решаться при условии бесстрашной справедливости, признания того факта, что все люди братья и что, если с негром неладно, то это наша вина. Если он необразован и необучен быть достойным гражданином, это опять же наша вина. Пора выдающимся белым людям и конгрессменам обеих палат и партий прекратить ратовать за демократию и свободные выборы на Балканах и в прочих местах и прилагать те же самые принципы к собственным южным штатам. Извините за тираду, но тема, как видите, сильно меня задевает.

Эта цветная женщина, г-жа Снайдер, месяцами по-матерински ухаживала, заботилась обо мне, пока не родилась моя старшая дочь, посылала за своим доктором; он не был цветным, но доктором был неважным, посему я не получала квалифицированной помощи, в какой нуждалась. Это не её вина, она делала всё, что могла. Мне курьёзно не везло, когда я рожала трёх дочерей; только раз при мне оказалась больничная сиделка. Во всяком случае, рождение моего первого ребёнка проходило без квалифицированной помощи. Уолтер Эванс постоянно впадал в истерику, больше всех требуя внимания доктора, но г-жа Снайдер была как непоколебимая скала, и я никогда не забуду её. Позднее доктор прислал сиделку, но она была такой некомпетентной, что её уход приносил глубокие страдания и я три месяца чувствовала себя крайне неловко и мучительно.

Затем мы переехали из семинарии в другой жилой квартал. Сняли небольшую квартиру, и там я впервые осталась одна с малышкой и всей домашней работой на руках. Дотоле я ни разу не выстирала ни одного носового платка, не сварила ни одного яйца, не приготовила ни одной чашки чая, и вообще была совершенно неопытной молодой женщиной. Я на опыте всему научилась и добилась того, что три мои девочки знают всё, что положено знать о домашнем хозяйстве. Они вполне компетентны. Я совершенно уверена, что то было нелёгкое время для Уолтера Эванса, и именно тогда мне стало открываться - когда мы жили уединённо и никто не мог нас подслушать - что у него развивается отвратительный нрав.

Моим Ватерлоо была еженедельная стирка. Я обычно спускалась в подвал, уставленный большими лоханями, и занималась стиркой. Я привезла с собой всю свою собственную детскую одежду, очень красивые фланелевые костюмчики с кружевными оборками, поистине бесценными - целую дюжину, и то, что я с ними делала, было стыд и ужас. После моей стирки они выглядели просто безобразно. Как-то утром в дверь постучали; открыв её, я увидела женщину, живущую этажом ниже. Она с состраданием посмотрела на меня и сказала: "Послушайте, г-жа Эванс, сегодня понедельник, и я больше не могу выдержать. Я английская служанка, вы английская леди, и я в этом разбираюсь. Есть вещи, которые я умею, а вы нет, так что будем-ка спускаться вниз вместе по понедельникам, пока не скажу: баста, - я научу вас обращаться с бельём". Она выпалила это так, будто заучила наизусть, и оказалась такой же примечательной, как и её слова. Сейчас в стирке и глаженье белья нет ничего для меня загадочного, и этим я обязана г-же Шуберт. Вот вам ещё пример того, для кого я ничего не сделала, но кто проявил незаурядную человечность и доброту, и я чуть глубже заглянула в здание человечества. Мы стали настоящими подругами, и она привычно защищала меня, когда Уолтер Эванс был в ярости. Я нередко находила убежище в её маленькой квартире. Интересно, живы ли они ещё с г-жой Снайдер. Думаю, что нет; они были бы очень старыми.

Когда Дороти исполнилось шесть месяцев, я вернулась в Великобританию повидаться с родными, оставив мужа заканчивать своё богословское образование и ожидать посвящения в сан. То был мой последний визит в Англию за предстоящие двадцать лет, и у меня не осталось о нём отрадных воспоминаний. Я не могла признаться, что несчастна, и совершила ошибку. Гордость меня удерживала, но они безусловно догадались об этом, хотя и не задавали никаких вопросов. Когда я была там, сестра вышла замуж за моего кузена Лоренса Парсонса. Состоялись обычные семейные сборы в дядином доме. Я провела в Англии только несколько месяцев, затем вернулась в Америку. Тем временем муж окончил семинарию, был посвящён в сан и получил приход в епархии Сан Хоакин, в Калифорнии. Что было для меня благом, так как епископ с женой стали мне настоящими друзьями. Я ещё получаю от неё известия. Моя младшая дочь названа в её честь. Она относится к тем, кого я глубоко люблю; подробней я расскажу о ней ниже.

Я вернулась в Штаты на небольшом судёнышке, причалившем в Бостоне. Это было моё самое ужасное путешествие - маленькое грязное судёнышко, по четыре человека в каюте и еда за длинными столами, где мужчины не снимали шляп. Я вспоминаю это как кошмар. Но, как и всё плохое, плавание закончилось и мы прибыли в Бостон в проливной дождь, и я была в полном отчаянии. У меня была мучительная головная боль; мой несессер с массивными серебряными принадлежностями, принадлежавший моей матери, был украден, а годовалая Дороти была тяжелой ношей. Поездка проводилась по туристскому билету Кука, на борту был агент этой компании. Он отвёз меня на железнодорожную станцию, где мне пришлось ждать до полуночи, потом сообщил всё, что мне положено было знать, угостил меня чашкой крепкого кофе и исчез. Утомлённая, я весь день просидела на станции, пытаясь успокоить неугомонного ребёнка. Когда пришло время садиться на поезд и я спрашивала себя, как мне управиться, я вдруг увидела рядом с собой агента Кука, уже без униформы. "Я беспокоился о вас целый день, - сказал он, - и решил, что мне лучше самому посадить вас на поезд". Он взял ребёнка, позвал носильщика и как можно комфортабельнее устроил меня на поезде, идущем в Калифорнию. Спальные вагоны были в то время не столь комфортабельными, как сейчас. Снова я испытала незаслуженную доброту от того, кому ничего не сделала. Пожалуйста, не подумайте, будто во мне было что-то подкупающее и отрадное, что побуждало мне помогать. Думаю, я отнюдь не была очаровательной. Я была скорее высокомерной и капризной, очень сдержанной, почти до немоты, и с броскими британскими замашками. Нет, дело совсем не в этом, а в том, что средние человеческие существа внутренне добры и любят помогать. Не забывайте: доказать этот факт - одна из целей моей книги. Я не придумываю примеров, а сообщаю о реальных событиях.

Мой муж был сначала приходским священником небольшой церкви в Р., - именно там я привыкла к обязанностям жены священника, к тому, что от неё постоянно что-то требуется. Я окунулась в сугубо женские проблемы прихода. Я должна была посещать организацию женской помощи. Мне нужно было проводить собрания матерей, мне постоянно приходилось ходить в церковь и слушать бесконечные, нескончаемые проповеди Уолтера. Как все священники с семьями в миссионерских округах, мы питались главным образом курятиной, и я поняла, почему курица считается священной птицей - потому что неимоверное их количество поглощается священнослужителями.

Описываемый период ознаменовал другую фазу в расширении моего сознания. Я никогда в жизни не варилась ещё в таком обществе, как это. В городке проживало всего полторы тысячи жителей, но на них приходилось одиннадцать церквей, в каждой собирался свой крошечный круг прихожан. Среди владельцев удалённых ранчо встречались культурные мужчины и женщины, путешествовавшие, начитанные, и я иногда встречалась с ними. Но подавляющее большинство были мелкими торговцами, водопроводчиками, школьными учителями, работали на железной дороге, на виноградниках или в фруктовых садах. Дом священника был небольшим шестикомнатным бунгало между двумя более солидными домами, в одном из которых жили двенадцать детей с родителями, так что я постоянно была обложена гомоном детских голосов. Городок был типичный: лавки с фальшивым фасадом, столбы для привязки сурреев и бугги* (*Суррей - лёгкая четырехколёсная коляска на четырех человек, с подъёмным верхом. Бугги - лёгкая двухколёсная открытая коляска на двух человек.) (ибо автомобили были ещё в редкость) и деревенская почта - источник всех сплетен и слухов. Климат первоклассный, хотя лето очень жаркое и сухое. Однако я чувствовала себя в полной изоляции - культурной, умственной и духовной. Казалось, мне не с кем поговорить. Никто ничего не видел, не читал, а все разговоры, похоже, вращались вокруг детей, урожая, пищи и местных сплетен. Я месяцами высоко задирала свой высокомерный носик, решив, что здесь нет достойных людей, с кем стоит знаться. Конечно я исполняла свои обязанности жены священника и уверена, что была очень ласковой и доброй, но я всегда ощущала барьер. Мне не хотелось общаться с прихожанами, и я давала им это понять.

Между тем я начала вести класс по изучению Библии, и он имел огромный успех. Численно он превосходил воскресное собрание прихожан в церкви моего мужа, что добавляло масла в огонь. Класс посещали члены всех церквей, кроме католической, и это было единственное светлое пятно на неделе, наверное потому, что оно связывало меня с прошлым.

Дурной нрав моего мужа перешёл все границы, и я жила в постоянном страхе, что прихожане узнают об этом и он потеряет свой пост. Как священника его очень любили, он был впечатляющей фигурой в своих стихаре и епитрахили. Он был отличным проповедником. Я честно считаю, что за мной не было особой вины. В жизни я всё ещё руководствовалась формулой "Чего хочет от меня Иисус?" Я не была раздражительной или вспыльчивой, но полагаю, что моё молчание и нарочитое терпение накаляли атмосферу. Что бы я ни делала, всё ему не нравилось, и после того, как он уничтожил все дорогие для меня - по его мнению - фотографии и книги, он принялся избивать меня, хотя никогда не трогал Дороти. Он всегда нежно относился к детям.

Моя дочь Милдред родилась в августе 1912 года, и именно тогда я по-настоящему осознала тот поразительный факт, что неправы-то не жители местечка, а я сама. Я была так занята проблемами Алисы Ла Троуб-Бейтман, вступившей, по всей видимости, в несчастливый брак, что забыла стать Алисой Эванс, человеческим существом. Когда родилась Милдред, я была очень больна, - тогда-то я и узнала жителей городка. Милдред уже десять дней, как должна была родиться; термометр на веранде показывал сто двенадцать градусов; от двенадцати сорванцов за дверью исходил нестерпимый галдёж; я хворала уже много дней; в довершение всего обвалилась выгребная яма. Я представляла себе, как Дороти, - ей было тогда два с половиной года, - крутится рядом и проваливается в неё. От Уолтера не было никакой помощи. Он просто-напросто испарился, погрузившись в свои приходские обязанности. У меня была хорошая сиделка-еврейка; она испугалась, видя моё состояние, и стала названивать доктору; тот не спешил. Внезапно открылась дверь, и без стука вошла жена владельца бара. Она бросила на меня взгляд, шагнула к телефону и, обзванивая дома, куда доктор заходил, поймала его и приказала немедленно явиться. Затем она подхватила Дороти, кивнула мне, заверила, что с девочкой всё будет в ажуре, и исчезла. Я три дня не видела Дороти. Да и не думала о ней, ибо состояние моё было из рук вон. Роды потребовали хирургического вмешательства, и у меня произошло два серьёзных кровоизлияния. Благодаря отменному уходу я выкарабкалась. Прошёл слух о том, что я попала в переделку, и мне прислали столько полезного, сделали столько хорошего, что я останусь навек благодарной. Откуда ни возьмись, появились заварной крем, пироги, портвейн, свежие фрукты. Женщины заходили по утрам стирать, выбивать пыль, подметать, посидеть со мной, занимались шитьём и штопкой. Помогали сиделке ухаживать за мной. Приглашали моего мужа к себе, чтобы он не путался под ногами, и я внезапно осознала: мир полон любящих людей, а я была слепа всю свою жизнь. Так я прошла чуть дальше в здание человечества.

Тогда-то и начались настоящие неприятности. Люди стали понимать, что представляет собой Уолтер Эванс. Я была на ногах на девятый день рождения Милдред, без сиделки и какой бы то ни было помощи. В тот день жена церковного старосты к своему ужасу обнаружила, что я занимаюсь стиркой; зная, что я чуть не умерла за десять дней до того, она разыскала Уолтера Эванса и дала ему нагоняй. Это ни к чему не привело, и у неё зародились подозрения; она стала за мной наблюдать и относиться ко мне ещё более дружески. Его дурной нрав стал принимать угрожающие размеры, но любопытно, что (кроме свирепого, неукротимого норова) у него не было других недостатков. Он не пил, не сквернословил, не играл в азартные игры. Я была единственной женщиной, в которой не был когда-либо заинтересован, единственной, кого он поцеловал; верю, что так оно и было до самой его смерти несколько лет назад. Несмотря на всё это, с ним было совершенно невозможно жить, и в конечном счёте стало опасно жить с ним под одной крышей. Жена церковного старосты, войдя однажды, увидела, что всё моё лицо в синяках. Мне так нездоровилось и я так изнемогла, а она была такой доброй и милой, что я призналась: муж швырнул в меня фунтовым оковалком сыра, и тот угодил мне прямо в лицо. Она вернулась к себе, и вскоре прибыл епископ. Как бы мне хотелось передать на этих страницах дружеское участие, доброту и понимание епископа Сэнфорда. Мы с ним познакомились, когда он приехал на конфирмацию. Я устроила ужин, потом мыла на кухне тарелки. Услышав, как кто-то позади меня вытирает тарелки, я не обернулась, думая, что это одна из прихожанок. К своему изумлению я обнаружила, что это епископ, - подобный акт был вполне в его духе. Итак, последовали беседы, обсуждения, и в конечном счёте Уолтеру была предоставлена ещё одна возможность творить добро. Мы немедленно переехали в другой приход. Чему я очень обрадовалась, так как дом для священника был там намного приятней. Община была побольше, и я была ближе к Эллисон Сэнфорд, одной из милейших женщин и самых близких моих подруг.

Моё здоровье в целом улучшилось, и несмотря на непрерывные взрывы ярости в жизни нашей появился просвет. Здесь было ближе к городу, где жили епископ с женой, и я видела их чаще. В приходе оказалось больше людей, говоривших на моём языке, но время было тошное во многих отношениях, и поздней осенью я снова слегла. Младшая моя дочь Эллисон должна была появиться на свет в январе, но муж в одном из приступов раздражительности столкнул меня с лестницы, что скверно сказалось на ребёнке. Девочка родилась очень хрупкой, - о таких говорят: "синюшная"; сердечный клапан у неё работал с перебоями, и годами не верилось, что я поставлю её на ноги. Но я сделала это, и сейчас она самая крепкая из трёх дочерей.

После этого всё пошло под уклон. Все знали, что в доме священника дела обстоят неладно, и каждый помогал как мог. Очень славная девушка попросилась жить у нас в доме постоялицей, дабы кто-то был рядом со мной, но в недолгом времени испугалась, хотя и оставалась до конца. Близлежащее поле регулярно, день за днём, перепахивалось, и когда я (из любопытства) спросила пахаря, почему это так упорно делается, он ответил, что группа мужчин решила: надо, чтобы мне было кого позвать в случае нужды, поэтому они поочерёдно пахали. Девушки на телефонной станции, узнав о ситуации, взяли за практику время от времени мне звонить, спрашивая, всё ли в порядке. Доктор, пользовавший меня во время рождения Эллисон, был серьёзно озабочен и взял с меня обещание еженощно прятать под матрас резак и топор. Распространилось мнение, что Уолтер Эванс не в своём уме. Помню, я ночью проснулась и услышала, как кто-то быстро вышел из моей комнаты и спустился по лестнице. То был доктор, он зашёл взглянуть, всё ли со мной в порядке. Так что доброта окружала меня. Однако я испытывала глубокое унижение, гордость моя была нестерпимо уязвлена.

Однажды утром позвонила подруга и пригласила меня с тремя детьми в гости, сказав, что заедет за мной. Мы отправилась к ней и прекрасно провели время. Вернувшись, я обнаружила, что Уолтера Эванса отправили в Сан-Франциско и поместили под наблюдение врача и психиатра, чтобы выяснить, как у него с психикой. К счастью для меня, доктор пришёл к заключению, что он дурной, а не сумасшедший, что страдает он ни от чего иного, как от своего совершенно неуправляемого норова. Тем временем Эллисон серьёзно заболела "детской холерой", и шанса на выздоровление не оставалось. Хорошо помню донельзя знойный летний день той кошмарной поры. Опасно больная Эллисон лежала на одеяле на полу, два других ребёнка играли в соседнем дворе. Подъехал доктор и вошёл в дом с ребёнком на руках, за ним худая миловидная женщина, которой, судя по её виду, следовало бы лежать в больнице. Он сказал, что принёс мне ребёнка, чтобы я за ним присматривала, и не буду ли я так добра уложить мать в постель и позаботиться о ней тоже? Конечно, я согласилась и три дня провела с двумя болящими детьми и недужной женщиной на руках - слишком недужной, хворой и депрессивной, чтобы заботиться о своём ребёнке. Я делала всё, что могла, но дитя угасло у меня на руках. Ничто не могло спасти девочку, а ведь она находилась под надзором опытного врача, да и я была неплохой сиделкой. Доктор был мудрым человеком; он знал, что у меня есть всё, чтобы справиться со своей домашней ситуацией, но мне нужно усвоить: не я одна попала в беду, у других такие же беды, а я способна отдавать гораздо больше энергии, чем думаю. Мудрость и глубокое знание психологии у практикующего врача в маленьком городишке - явление совершенно для меня удивительное. Он знает людей; он живёт жертвенной жизнью; он мастер, обладающий огромным опытом; в чрезвычайных обстоятельствах он реагирует быстро и адекватно, ибо ему не на кого положиться, кроме как на самого себя. Лично я глубоко признательна докторам - в городах и весях, - они были мне и друзьями, помимо того что лечили меня.

Потом я получила совет повезти Эллисон в Сан-Франциско в детскую больницу и посмотреть, можно ли ей помочь. Эллисон Сэнфорд забрала двух детей несмотря на то, что у неё было четыре своих, и я с малюткой отправилась на север. Доктора в больнице сказали, что она скорее всего не выживет, и мне пришлось оставить её там и вернуться обратно присматривать за двумя другими. Не буду распространяться о трудностях этого периода. Те, у кого дети, поймут. Я не ожидала увидеть её снова, но она чудом выздоровела и была привезена обратно отцом, который потом с чистой совестью устранился от всяких забот. В этом нет ничего забавного, не так ли, и мне невесело это рассказывать.

Для нас наступил на редкость трудный год. Епископ был не вправе дать Уолтеру Эвансу приход. Скудные наши сбережения о основном исчерпались, мой мизерный доход из-за мировой войны превратился в горстку денег. Когда Уолтер уехал в Сан-Франциско, я осталась с тремя детьми и кучей счетов. Он не умел обращаться с деньгами; те, что я давала, или часть своего жалования, предназначенную для оплаты текущих счетов, он обычно тратил на никчёмные излишества. Он мог выйти из дому, чтобы уплатить по месячному счёту в магазине, и вернуться с граммофоном.

Пока живу, я никогда не забуду исключительной доброты владельца продовольственного магазина в городке, где мы жили и где у Уолтера Эванса был последний приход в епархии Сан Хоакин. Мы задолжали ему пару сотен долларов по счёту, хотя я совершенно не подозревала об этом. Конечно, слух о наших делах пронёсся по всей округе. Наутро после того, как мужа отправили в Сан-Франциско, зазвонил телефон - звонили из продовольственного магазина. Владельцем его был еврей, причём довольно заурядный на вид. Я никогда ничего не сделала для него помимо того, что проявляла обычную вежливость и, будучи англичанкой, дала понять, что не испытываю неприязни к евреям. В Великобритании никогда не было антисемитских настроений, особенно во времена моей юности. Некоторые наши выдающиеся деятели были евреями, например лорд Ридинг, вице-король Индии, и другие. Этот человек позвонил, чтобы записать мой заказ. Я спросила, сколько мы задолжали, он ответил: "Свыше двухсот долларов", но это не волнует его, так как он знает: они будут уплачены, пусть и через пять лет. Затем он добавил: "Если вы не сделаете заказа, мне придётся прислать вам то, что я считаю необходимым, а это вам не понравится, не так ли?" Так что я сделала заказ. Когда продукты прибыли этим же утром, я обнаружила среди них конверт с десятью долларами "на мелкие расходы", - он прислал их на случай, если я испытываю нужду в деньгах, приплюсовав к счёту, так как знал, что я не приняла бы милостыни. Ещё он попросил ключ от нашего почтового ящика, чтобы забирать для меня почту. Я чувствовала и поныне чувствую себя глубоко ему обязанной. Мне потребовалось больше двух лет, чтобы расплатиться по счёту, но он был оплачен, и всякий раз, посылая ему пять долларов в погашение счёта, я получала в ответ благодарственное письмо, как будто оказывала ему благодеяние.

Я воспитывалась в Англии, где не было антиеврейских настроений и где негритянскую проблему понимают лучше, чем в Соединённых Штатах, и заявляю: я многим обязана представителям обоих страдающих меньшинств. Негритянская проблема всегда казалась мне проще еврейской и гораздо более разрешимой.

Еврейская проблема видится мне почти неразрешимой. Я в данное время не знаю, что тут можно предложить, за исключением медленного эволюционного процесса и планомерной воспитательной кампании. У меня нет никаких антиеврейских настроений; некоторых своих самых любимых друзей-евреев, таких как д-р Ассаджоли, Регина Келлер и Виктор Фокс, я люблю беззаветно, и они знают это. Мало с кем в мире я столь же близка, как с ними; я нуждаюсь в их советах и понимании, и они не подводят меня. Я официально фигурировала в "чёрном списке" Гитлера за то, что защищала евреев, когда разъезжала с лекциями по Западной Европе. Однако при всём при том, отлично сознавая прекрасные качества евреев, их вклад в западную культуру и науку, их ценные наработки и дарования по части художественного творчества, я тем не менее не вижу никакого немедленного решения их коренной вопиющей проблемы.

Вина за обеими сторонами. Я говорю не об ошибках или, вернее, гнусных преступлениях немцев и поляков по отношению к своим еврейским согражданам. Я говорю о всех тех, кто за евреев, а не против них. Мы, неевреи, всё ещё не выяснили, что сделать для того, чтобы избавить евреев от гонений - гонений, длящихся много-много столетий. Египтяне сызвека, от начала библейских времён, преследовали евреев, и гонения были их всегдашним уделом. Не уверена, стоит ли высказывать свои заключения, но изложу их в надежде, что это может помочь. Остановлюсь очень кратко лишь на одном-двух соображениях, отнюдь не претендующих на полноту анализа.

Должна существовать какая-то фундаментальная причина их постоянных, бесконечных гонений, какая-то подоплёка того, почему их не любят. В чём она заключается? Эта фундаментальная причина, по-видимому, глубоко коренится в некоторых расовых характеристиках. Люди жалуются (подчас справедливо), что евреи снижают атмосферу любого района, где они проживают. Развешивают постельное и прочее бельё между окнами. Проводят время на улице, собираясь кучками на тротуаре. Но евреи столетиями вели кочевую жизнь в шатрах и могут до сих пор выказывать наследственные качества. На них пеняют, что как только еврей втёрся в коллектив или организацию, вскоре его сёстры и племянники, дяди и тёти тоже оказываются в ней. Но евреи вынуждены были держаться вместе в условиях многовековых гонений. Заявляют, что у евреев сугубо материальные интересы, что всемогущий доллар значит для них больше, чем этические ценности, что они быстро и ловко обходят неевреев. Но еврейская религия не делает акцента на бессмертии или на жизни после смерти, и это действительно так, - я обсуждала эту проблему с евреями, изучающими своё богословие. Так отчего бы им не брать от жизни лучшее - в материальном отношении? Будем есть и пить, и приобретать земные блага, ибо завтра умрем. Всё это понятно, хотя и не вызывает симпатии.

По мере того, как я изучала, размышляла и задавала вопросы, в моём уме кое-что прояснилось и вылилось- для меня - в частичный ответ. Евреи цепляются за религию, в основе своей устаревшую. Я спрашивала себя несколько дней назад, какие части Ветхого Завета стоило бы сохранить? Ибо содержание его по большей части отвратительное, изуверское, он проходит почтовую цензуру лишь потому, что входит в Библию. И решила, что сохранить следует десять заповедей, одну-две библейских истории, например о любви Давида и Ионафана, 23-й и 91-й псалмы вместе с некоторыми другими, и примерно четыре главы из Книги Исайи. Всё остальное в значительной мере бесполезно или нежелательно, многое из него питало гордость и национализм народа. Что стоит между ортодоксальным евреем и массами неевреев, так это его религиозные табу, потому что еврейская вера - это религия запретов: "Не делай того-то и того-то". А отношение неевреев к еврею неортодоксальному, молодому обусловливает его материализм, олицетворением которого является Шейлок.

Я пишу эти строки и сознаю неадекватность излагаемого, отсутствие полной ясности, и всё же, как широкое обобщение, они абсолютно справедливы - хотя, с точки зрения отдельного еврея, они во многих, многих случаях щемяще несправедливы. У евреев и немцев много общего. Немец считает себя представителем "высшей расы", ортодоксальный еврей полагает, что принадлежит к избранному народу. Немец подчёркивает "расовую чистоту", то же веками делали и евреи. Евреи, по-видимому, нигде не ассимилируются. Я встречала евреев в Азии, Индии, Европе, а также здесь, - они остаются евреями и, несмотря на своё гражданство, обособляются от нации, среди которой живут. А вот в Великобритании или Голландии я такого не видела.

Неевреи часто обращались с евреями отвратительно, и многие из нас казнятся этим и делают всё, чтобы такое не повторилось. Но есть одна загвоздка - она в самих евреях. Лично я ещё не встречала ни одного еврея, допускающего, что могут быть ошибки или провокации и с их стороны. Они всегда занимают позицию, что они - страдальцы и что вся проблема разрешилась бы, если бы христиане приняли надлежащие меры. Нас в избытке, нас тысячи, кто пытается принять надлежащие меры, но мы не встречаем сотрудничества со стороны евреев.

Извините за это отступление, но память о г-не Иакове Вейнберге, столь дружному со мной, побудила меня высказаться на тему, остро меня волнующую.

Итак, проблема, вставшая перед нами с Уолтером, заключалась в следующем: что нам делать? Я понимала, что судьба Уолтера в значительной мере находится в моих руках. Убеди я его вести себя и обращаться со мной благопристойно, епископ в конце концов постарался бы послать его в другой приход в иной епархии, где над ним не висело бы его прошлое, хотя, разумеется, епископа той епархии пришлось бы ввести в курс. Хорошо помню вечер, когда я после длительной беседы с епископом смело, без обиняков изложила ситуацию Уолтеру. Я дала ему понять, что его судьба - только в моих руках и что ему выгодно перестать меня бить. Я сказала, что в любой момент могу получить развод на основании свидетельства доктора, присматривавшего за мной во время рождения Эллисон и видевшего у меня синяки по всему телу. Эта угроза была весомой с точки зрения Епископальной церкви. С его карьерой священнослужителя было бы покончено. Как гордый человек (внутренне страшась огласки), он с того дня ни пальцем меня не тронул. Он злился, по дням не разговаривал со мной, заваливал меня работой, но у меня уже не было причин его бояться.

Мы сняли трёхкомнатную лачугу в деревенской глуши неподалёку от Пасифик Гроув; я развела кур и стала зарабатывать немного денег, продавая яйца. Очень быстро выяснилось: если не держать до чёрта кур (а для этого требуется капитал), много денег не заработаешь. Куры - безмозглые твари с дурацким мурлом, у них вздорные привычки, они совершенно лишены соображения; единственное, что привлекает в разведении живности - это отъём яиц, а это грязная работа. Но мне удавалось таки прокормить семью, а лачуга стоила всего восемь долларов за месяц, да и того не заслуживала.

Жизнь моя в то время тянулась очень монотонно - присмотр за тремя детьми, одним угрюмым мужем и несколькими сотнями пустоголовых кур. В доме не было ни ванной, ни туалета. Проблематично было даже поддерживать детей и жилище в чистоте. Денег практически не было, и счёт за продукты частично оплачивался яйцами; бакалейщик их всегда принимал, дружески относясь ко мне. Я обычно обходила окрестные леса с тачкой - дети семенили за мной, - собирая хворост на топливо. Так что нельзя сказать, что то было приятное время. Оно не возбуждает во мне чувства юмора. Оно всё равно что совершенно новое воплощение, и контраст между тусклой жизнью домохозяйки и матери, птичницы и садовницы, и моей роскошной жизнью в молодости, да и насыщенной жизнью евангелиста, под конец напрочь меня подкосил.

Я чувствовала, что никому не нужна, что я, должно быть, сбилась с пути, иначе не оказалась бы в таком положении. Мною завладел старый христианский комплекс "жалкого грешника". Моё сознание, жёстко обусловленное фундаменталистской теологией, настойчиво твердило: это кара за сомнения; держись я своей девической веры и будь непоколебима, я не попала бы в такой переплёт. Церковь обманула мои ожидания, потому что Уолтер был церковником, другие знакомые церковники казались унылыми посредственностями, за исключением епископа. Он был святым, но - рассуждала я - он был бы святым в любом случае, даже будучи водопроводчиком или биржевым маклером. Я была достаточно знакома с теологией, чтобы потерять веру в теологические толкования; чувствовала, что у меня не осталось ничего, кроме смутной веры в Христа, казавшегося в то время таким далёким. Я ощущала себя покинутой Богом и людьми.

Разрешите заметить: я не сомневаюсь в том, что церковь играет в проигрышную игру, пока не изменит своих методов. Непонятно, почему церковники не идут в ногу со временем. Ведь всё эволюционное развитие во всех сферах является выражением божественности, а застывшие теологические интерпретации противоречат великому закону вселенной - эволюции. Теология - это просто-напросто интерпретация и понимание человеком того, что, как ему думается, Бог имеет в виду. Именно человеческий, конечный, мозг мыслит, да и мыслил веками. Следовательно, может заработать другой человеческий, конечный, мозг и представить иные, более многозначительные или широкие интерпретации, и тем самым основать более прогрессивную теологию. Кто посмеет сказать, что такой человек будет менее прав, чем церковники прошлого? Пока церкви не расширят свой горизонт, не прекратят споров по несущественным частностям и не будут проповедовать Христа воскресшего, живого и любящего, а не Христа мёртвого, страждущего и принесённого в жертву гневному Богу, они будут терять доверие будущих поколений - что очень правильно. Христос жив, вечносущ и торжествует. Мы спасаемся Его жизнью. Смертью, что Он претерпел, и мы можем умереть - причём с торжеством, как гласит Библия. А начать церквям придётся со своих богословских семинарий. Я получила богословскую подготовку и знаю, о чём говорю. Познающая молодёжь перестанет туда поступать, коли её будет пичкать там архаическими объяснениями того, что распознаётся ею как живые истины. Её не интересует непорочное зачатие - она заинтересована в Христе. Она слишком многое знает, чтобы уверовать в богодухновенность Писаний, но она готова поверить в Слово Божье. Сегодняшняя жизнь так изобилует движением, героями, красотой, трагедиями и катаклизмами, реальностью и замечательными возможностями, что у этого поколения нет времени на теологическое ребячество. К счастью, в церкви есть люди, обладающие видением, - они в конце концов изменят реакционную позицию, но это потребует времени. А тем временем разные культы и "измы" будут завладевать людьми. Все они отпадут за ненадобностью, ежели церковь проснётся и будет предоставлять ищущему, жаждущему человечеству то, в чём оно нуждается: не дурман, не авторитет, не сладкие пошлости - а живого Христа.

После шести месяцев такой жизни, если не ошибаюсь, я снова встретилась с епископом и сказала ему, что Уолтер ведёт себя прилично. Тогда епископ очень любезно начал подыскивать место, где он мог бы возобновить свою церковную деятельность. Наконец, он получил небольшой приход в шахтёрском посёлке в Монтане с условием, чтобы часть его жалования ежемесячно посылалась мне. А я тем временем переехала в небольшой трёхкомнатный коттедж в более населённом округе Пасифик Гроув. Это произошло в 1915 году, и Уолтера Эванса я видела тогда в последний раз. От жалования его мне ни разу ничего практически не перепало, а письма его становились всё оскорбительнее. Они были пересыпаны угрозами и инсинуациями. Делать было нечего, и я поняла, что должна сама устроить свою жизнь и заботиться о трёх девочках.

Война в Европе была в полном разгаре. Все моя родня была в неё вовлечена. Мой скудный доход поступал с перебоями. Он облагался большим налогом, к тому же банковский чек иногда вообще не доходил, если корабль с почтой бывал потоплен. Положение моё было хуже некуда; здесь у меня не было ни родных, к кому можно обратиться, ни (кроме епископа и его жены) друзей, с кем можно поговорить. Впрочем, я была окружена добрыми, сердечными друзьями, но никто из них не был в состоянии сделать что-нибудь для меня и, оглядываясь назад, я спрашиваю себя: а давала ли я понять, каким серьёзным было моё положение? Епископ хотел написать моей родне, но я не позволяла. Я всегда верила в пословицу "Как постелишь, так и поспишь", и помыслить не могу, чтобы плакаться, жаловаться, сетовать друзьям. Я знала, что "Бог помогает тем, кто помогает самому себе", но признаю: мне в то время казалось, будто и Бог тоже оставил меня, отчего я даже не могла пойти Ему жаловаться.

Я тыкалась повсюду, тщась заработать хоть сколько-нибудь денег, и лишь обнаружила, какая на редкость бесполезная я особа. Я могла бы вышивать замечательные кружева, но кружева никому не нужны, да и материала я бы в Америке не достала. Никаких особых навыков у меня не было; я не умела ни печатать на машинке, ни преподавать - даже не представляла, что мне делать. Промышленность в округе была представлена только одной фабрикой - по переработке сардин, и чтобы не обрекать детей на голодную смерть, я решила поступить на фабрику рабочей.

Помню кризисный момент, когда я пришла к такому решению. Это был крупный духовный кризис. Как упоминалось, я прибыла в Америку, когда ум мой полнился сильными сомнениями относительно духовных ценностей, в которые стоит верить. По приезде я прошла курс богословия, - он не дал вообще ничего. Любой богословский курс способен лишь подорвать веру человека, если он достаточно пытлив, чтобы задавать вопросы, а не относится к тем, кто слепо принимает всё, что говорят церковники. В богословской библиотеке я обращалась к комментариям, - они оказались пустыми, скверно составленными и банальными. Ни на один вопрос они не отвечали; они трактовали абстракции; они обходили реальности, даже когда претендовали на точное знание того, что Бог имеет в виду и намерен делать, - все проблемы разрешались цитатами из Св. Августина, Фомы Аквинского и средневековых святых. Похоже, богословы никогда не вдаются в исходные основы; они прибегают к избитой формуле: "Бог сказал...". А может, Он сказал не так; может, перевод неправильный; может, эта фраза является вставкой - их много в Библии. Затем зашевелился вопрос: почему Бог говорил только евреям? Я ничего не знала о других Писаниях мира, а и знала бы, не считала бы их Писаниями. В Ветхом Завете есть места, шокировавшие меня, а то и заставлявшие поражаться, как они вообще прошли через почтовую цензуру. В обычной книге они рассматривались бы как непристойные, но в Библии считались в порядке вещей. Я стала спрашивать себя: может быть, мои толкования хуже других? Помню, я как-то размышляла над библейским стихом: "У вас же и волосы на голове все сочтены". Похоже, Бог собирает кипы статистических данных. Я проконсультировалась у богослова в семинарии, он дал такой ответ: это библейское утверждение доказывает, что Бог не ограничен временем. Затем выяснилось, что крест - не христианский символ, а использовался задолго до христианства, и это было последним ударом.

Таким образом, я напрочь лишилась иллюзий насчёт жизни, насчёт религии в её ортодоксальном изложении и насчёт людей, особенно своего мужа, идеализируемого мной. Я никому не была нужна, кроме троих своих малышек, а я привыкла к тому, что нужна сотням, тысячам. Лишь горстку людей в текучке их быта интересовало, что со мной происходит, а ведь я кое-что значила для массы народа. Мне казалось, я дошла до того, что стала абсолютно бесполезной, увязши в домашней возне и в рутинных обязанностях будней небольшого городка, которые сотни женщин, менее родовитых, образованных и мозговитых, по-видимому, делали лучше. Я устала от стирки подгузников, резки хлеба и намазывания масла. Я впала в полное отчаяние. Единственным моим утешением были дети, такие крошечные, что их целительное свойство заключалось в отсутствии у них способности понимать.

Вершиной всего был день, когда я, в совершенном отчаянии, оставив детей на попечение соседки, отправилась одна в лес. Несколько часов я пролежала ничком, погруженная в свои проблемы, затем, встав под большим деревом (я бы его снова нашла, если бы этот участок не застроили), сказала Богу, что нахожусь в полном отчаянии, что готова на что угодно, лишь бы освободиться для жизни более полезной. Сообщила Ему, что истощила свои ресурсы, делая всё "ради Иисуса", что делала для Него всё, что могла, подметая, вытирая пыль, готовя, стирая и ухаживая за детьми не покладая рук, и вот что из этого вышло.

Отчётливо помню бездну своего отчаяния, когда никакого ответа не последовало. Я была уверена, что такого истошного состояния достаточно, чтобы удостоиться ответа; что у меня снова будет какое-нибудь видение, или что я услышу голос, - я ведь иногда слышала голос, наущающий, что мне делать. Но у меня не было никакого видения, я не слышала никакого голоса, и я просто заторопилась домой, чтобы приготовить ужин. Между тем меня всё время слышали, хоть мне это было невдомёк. Всё время составлялись планы моего избавления, пусть я ничего о том не ведала. Незримо для меня открывалась дверь, хоть я того не просекала. Я находилась в преддверии самой счастливой, самой плодотворной поры своей жизни. Как я говорила дочери много лет спустя: "Мы никогда не знаем, с чем столкнёмся за углом".

Наутро я отправилась на один из больших заводов по переработке сардин и попросилась на работу. И получила её, потому что был горячий сезон, требовались рабочие руки. С соседкой я договорилась, что она будет присматривать за детьми, получая половину моего заработка, сколько бы он ни составлял. Работа была сдельной; я знала, что смогу работать быстро, и надеялась зарабатывать неплохие деньги; так и вышло. Я уходила из дому в семь утра и возвращалась около четырёх. В первые три дня грохот, запахи, непривычная обстановка и долгая ходьба на фабрику и обратно так меня выматывали, что по возвращении домой я падала замертво.

Но я привыкла, так как Природа обладает большой приспособляемостью, и считаю этот опыт одним из самых интересных в своей жизни. Я оказалась в гуще народа; я стала никем, хотя всегда полагала: я что-то собой представляю. Я делала то, что мог делать кто угодно. Это был неквалифицированный труд. Сначала я работала в цехе готовой продукции, наклеивая этикетки на большие овальные банки сардин Дель Монте, но на этом нельзя было заработать достаточно денег. В этом цехе ко мне проявляли большое участие. Думаю, все видели, что я напугана, потому что однажды мужчина, наваливавший банки сардин на мой стол для наклеивания на них этикеток, грубовато пихнул меня в бок и сказал: "А я прознал, кто вы такая. Сестра моей жены родом из Р. - она-то и рассказала о вас. Если вам потребуется мужчина, чтобы стоял за вас горой, защищая от грубостей, вспомните обо мне". Он больше не навязывался, но сочувственно послеживал за мной. У меня всегда были консервные банки для работы, и я очень признательна ему.

Потом мне посоветовали перейти в фасовочный цех, где расфасовывали сардины по банкам, и я туда перешла. Тамошние рабочие были гораздо грубее - довольно неотесанные женщины, мексиканцы, вообще такие, с какими я никогда не имела дела, даже в ходе общественной работы. Как только я появилась в цехе, они принялись донимать меня колкостями. По-видимому, я была не их поля ягода. Очевидно, я была слишком хорошей, да, чересчур приличной особой, они просто не знали, как вести себя со мной. Обычно они гурьбой собирались у ворот и при моём появлении затягивали: "Ближе, мой Бог, к Тебе". Сначала это действовало на нервы, меня передергивало при мысли, что надо пройти через ворота, но я как-никак имела большой опыт обращения с людьми и мало-помалу победила их, так что в конце концов всё пошло на лад. У меня никогда не было недостатка в рыбе для фасовки, на моём стуле всегда загадочным образом оказывалась чистая газета. Они всячески заботились обо мне, и я снова хотела бы подчеркнуть, что я тут совершенно ни при чём. Я не знала этих мужчин и женщин по именам. Я ни разу в жизни не оказала им услуги, они же относились ко мне прекрасно, и я этого никогда не забуду. Я очень их полюбила, мы стали добрыми друзьями. Что до сардин, то я с ними так и не примирилась. Я настроилась на то, что если уж быть фасовщицей, то такой, которая дорого стоит. Мне нужны были деньги для детей, поэтому я решилась вникнуть в технологию фасовки. Я наблюдала за другими фасовщиками. Изучила каждое движение, чтобы избегать напрасной траты сил, и три недели спустя стала образцовой фасовщицей на заводе. Через мои руки проходило в день тысяч десять сардин, я фасовала сотни банок. Посетителей приводили посмотреть на меня, и в награду за свою работоспособность мне приходилось выслушивать замечания типа: "Что эта женщина делает на заводе? Она на вид слишком хороша для такой работы, но, судя по всему, это только на вид. Знать, она что-то натворила, раз взялась за такое дело. Не обманывайтесь её внешностью, видно, она шельма". Я цитирую буквально. Помню, мастер как-то стоял рядом, слушая подобные реплики группы посетителей и наблюдая моё негодование. Замечания были особенно грубыми, и руки мои буквально тряслись от ярости. Когда они ушли, он подошёл ко мне и сказал с самым сердечным видом: "Не берите в голову, г-жа Эванс, мы здесь кличем вас "алмазом, затерявшимся в грязи". Его слова показались мне полной компенсацией за всё, сказанное в мой адрес. Так разве удивительна моя неизменная, нерушимая вера в красоту и божественность человека? Если бы эти люди были передо мной в долгу, тогда другое дело, но всё свидетельствовало о спонтанной сердечности человеческой души по отношению к тем, кто находится в таких же трудных обстоятельствах. Бедняк обычно сочувствует бедняку.

Позвольте рассказать эпизод, ещё лучше отражающий человеческую доброту. Однажды, когда зазвонил звонок на ленч, ко мне подошёл громадный, неуклюжий, грязный пожилой мужчина - на вид страшилище, а пахло от него - тошнее некуда, - и сказал: "Отойдёмте в угол. Хочу поговорить с вами". Я никогда не боялась мужчин и отошла с ним в угол. Он засунул руку в карман джинсов и вынул половину чистого белого фартука. Сказал: "Вот, мисс, стащил это нынче утром у жены и собираюсь повесить здесь на гвоздь. Мне не нравится смотреть, как вы вытираете руки грязными тряпками в женской комнате. У меня есть и другая половина, я её повешу, когда эта замарается". Он развернулся раньше, чем я успела поблагодарить его, и больше никогда не заговаривал со мной, но теперь у меня всегда был чистый лоскут для вытирания рук.

Я совершенно уверена: мы получаем в жизни то, что даём. Я научилась не быть высокомерной; я не поучала других, а просто пыталась быть вежливой и доброй, поэтому и другие, общаясь со мной, были вежливы и добры; любой может поступать так же - вот мораль моего рассказа. Помню, несколько лет назад ко мне в нью-йоркский офис приходила на консультацию женщина. Её угнетала отвратительная вокруг неё обстановка: все-то о ней сплетничали, она уж не знала, как с этим покончить. Она выплакала все глаза, жалуясь на жестокий мир и моля ей помочь. Никогда не видев её раньше и не зная фактов, я сделала что могла. Любопытно, что несколько дней спустя мы с мужем, Фостером Бэйли, пошли в ресторан и заняли отдельную кабину. А в соседней кабине я увидела эту женщину, она же меня не заметила. Она сидела со своим приятелем и говорила громким отчётливым голосом, так что я слышала каждое слово. Чего она только не вылила о своих друзьях - это уму непостижимо! С губ её не слетело ни одного доброго слова. Она, что называется, обливала грязью всех своих знакомых. Слушая её, я нашла решение её проблемы, и когда она пришла ко мне в следующий раз, я сказала ей об этом, по-видимому, опрометчиво, потому что с тех пор никогда её больше не видела. Наверно я ей не понравилась, и, уж конечно, она не любила правду.

Работа на заводе продолжалась несколько месяцев. Уолтер Эванс тем временем покинул Монтану и поступил в университетскую аспирантуру на востоке страны. Я о нём почти не слышала. Никаких денег от него не поступало, и в 1916 году я проконсультировалась с юристом по поводу развода. Я не могла себе представить перспективу возвращения к нему, чтобы дети на себе испытывали его пакостный нрав и вспышки гнева. Он не проявил никаких признаков того, что чему-то научился, никакого чувства ответственности по отношению ко мне и детям. В 1917 году, когда Соединённые Штаты вступили в войну, он выехал во Францию вместе с ХАМЛ* (*Христианская Ассоциация Молодых Людей), где и остался на время войны. Там он очень отличился и получил военный крест. Поэтому я прекратила бракоразводный процесс, ибо тогда сильны были предубеждения против женщин, затевавших разводы с мужьями, находящимися на фронте. Что всегда казалось мне нелогичным, ведь мужчина на фронте и мужчина дома - это один и тот же человек. И я никогда не понимала, почему каждый солдат в армии считается героем. Он скорее всего попал туда по призыву, у него не было выбора. Я прекрасно знаю солдат, знаю, как им претит газетная и обиходная болтовня о "геройстве".

Я перестала ему писать и испытывала сильное облегчение от того, что он далеко. С детьми всё было хорошо, они доставляли большую радость; со мной был порядок, хотя весила я всего девяносто девять фунтов. Мне удавалось их содержать, по-видимому штормовой период постепенно проходил. Духовно я еще брела во тьме, будучи слишком занятой зарабатыванием денег и уходом за тремя маленькими девочками, чтобы вопрошать о своей душе.


Загрузить еще?
   
 





 

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста,
которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

  электронная библиотека © rumagic.com