ГЛАВА V

На главнуюАвторы и книгифорум rumagic.comНаша твиттер лентаСмОтРеТь ФиЛьМы о МаГиИОбмен линками
 



ГЛАВА V

Эта глава отмечает резкую грань между миром, в котором я жила, и миром, в котором я живу теперь (1947 год). Начался совершенно новый цикл. До сих пор я была просто Алиса Бэйли - женщина из верхов, мать и церковный работник; моё время принадлежало мне; никто ничего не знал обо мне; я могла располагать своим временем, как мне заблагорассудится, не считая заботы о детях; никто не требовал встреч со мной; я не читала никаких корректур, не давала никаких публичных лекций; и сверх всего, не было никакой бесконечной корреспонденции и писания писем, требующих моего внимания. Я иногда спрашиваю себя, имеет ли публика хотя бы отдалённое представление о том поистине ужасном количестве писем, которые я получаю и диктую. Я не преувеличиваю, когда говорю, что в некоторые годы я диктовала свыше тридцати писем в день, а однажды я сама возилась с текущей ежедневной корреспонденцией, и у меня ушло сорок восемь минут только на распечатывание конвертов и доставание писем. Учтя всё это, а также добавив к этому тысячи циркуляров, которые я подписывала, плюс письма, которые я писала целым национальным группам (они не скреплялись моей личной подписью), вы поймёте, почему я однажды сказала своему мужу, что на моём надгробном камне будут начертаны слова: "Она умерла, погребённая бумагами". Сегодня моим рекордом является шесть тысяч писем в год, потому что сейчас я переправляю значительную часть своей корреспонденции тем мужчинам и женщинам, которые могут уделить больше внимания, времени и заботы ответам на адресованные мне письма. Иногда я подписываю эти письма, а иногда нет, и я хотела бы выразить свою искреннюю признательность в этой связи особенно Виктору Фоксу и одному-двум другим людям, которые написали для меня совершенно чудесные письма моим корреспондентам (эти письма получили благодарную признательность), причём без всякой похвалы себе за эту работу. Это то, что я называю бескорыстным служением - писать письма, которые вы не подписываете, и за которые получает благодарность кто-то другой.

Весь этот период моей (1921-1931 года) был заполнен довольно утомительным чтением. Мне было трудно внести в него луч света или оживить ту монотонную рутину, в которую я окунулась в течение этих лет. Ни Фостер Бэйли, ни я не планировали такую жизнь, и мы часто говорили, что если бы мы знали, что готовит нам будущее, мы никогда не принялись бы за эти дела. Это яркий случай истинности поговорки, что "неведение блаженно".

После того совершенно возмутительного ежегодного съезда Теософического Общества в Чикаго Фостер и я вернулись в Кротону крайне разочарованные, глубоко убеждённые, что Теософическое Общество управляется исключительно на личных началах, с упором на статус личности, на личную преданность, на личные симпатии и антипатии и на наложение личных решений на массу личных последователей. Мы просто не знали, что делать и в каком направлении работать. М-р Уоррингтон больше не был президентом Теософического Общества; его место занял м-р Роджерс. Мой муж пока ещё оставался Национальным секретарём, а я - редактором национального журнала и председателем комитета в Кротоне.

Я никогда не забуду, как однажды утром, после того, как м-р Роджерс занял свой пост, мы поднялись в его офис, чтобы сообщить ему о нашем желании продолжать служение Теософическому Обществу. М-р Роджерс посмотрел на нас и задал вопрос: "Как вы думаете, есть ли способ, которым вы можете служить мне? Итак, мы остались без работы, без денег, без будущего, с тремя детьми и в полной неопределённости относительно того, что нам делать. Была предпринята попытка выселить нас из Кротоны, но Фостер телеграфировал г-же Безант, и она немедленно пресекла эту попытку. Это было бы прямо-таки бесчестно.

Это было очень трудное время. Мы ещё не поженились, и Фостер жил в палатке на земле, принадлежащей Кротоне. Будучи очень осмотрительной английской женщиной, я жила вместе с одной леди, которая была моей компаньонкой, чтобы предотвратить грязные сплетни. Одна из вещей, которую я попыталась сделать и, думаю, сделала это успешно, это спасти оккультизм от позорной репутации. Я попыталась сделать профессию оккультиста респектабельной, и, к своему удивлению, добилась успеха. Пока я была не замужем и дети были маленькими, я всегда жила вместе с какой-нибудь пожилой подругой. После брака мой муж и дети сами по себе служили достаточной защитой. Кстати, я никогда не интересовалась ни одним мужчиной, кроме своего мужа Фостера Бэйли; кроме того, ни одна порядочная и уважающая себя женщина не станет вести такой образ жизни, что её дети, став старше, будут осуждать её. Это сыграло положительную роль для оккультного движения, так как сегодня мировой оккультизм имеет вполне респектабельную репутацию и множество достойных людей ничего не имеют против того, чтобы остальная часть мира смотрела на них как на изучающих оккультизм. Я чувствую, что это одна из тех вещей, осуществить которые было моим предназначением, и я не думаю, что когда-нибудь снова оккультная область мысли будет пользоваться такой же дурной репутацией, как это было с 1850 года до сих пор.

Всё ещё пишутся книги, чернящие Елену Петровну Блаватскую и г-жу Безант, и удивляешься, чего добиваются их авторы. Насколько я понимаю, нынешнее поколение изучающих не питает ни малейшего интереса к доводам "за" или "против" её натуры. Для них не имеет никакого значения, показывает ли то-то и то-то этих женщин с хорошей или плохой стороны. То, что их интересует - это учение и истина. Это полезно и правильно. Мне хочется, чтобы эти современные писаки, тратящие месяцы на копание в грязи и пытающиеся доказать чью-то низость, поняли идиотизм своей деятельности. Они не затрагивают истину; они не изменяют преданность тех, кто знает; они не влияют на стремление к оккультному пониманию и не причиняют вреда никому, кроме самих себя.

Жизнь в этом послевоенном мире слишком значительна, чтобы какому-нибудь мужчине или женщине стоило заниматься обесславливанием или уничижением людей, умерших десятки лет тому назад. Есть работа, которая должна быть выполнена в мире сегодня; есть истина, которая должна быть признана, и здесь нет места тем, кто занимается злословием и личными нападками, чтобы заработать несколько сотен долларов на врагах учения. Это одна из причин, по которой я пишу эту автобиографию. Таковы факты.

В те прежние времена, о которых я пишу, никто не верил, что наступит время, когда учение, которое я как раз начала выдавать, и работа, которой посвятили себя Фостер и я, примет такие масштабы, что её различные ответвления получат ныне международное признание, и что учение поможет многим сотням тысяч людей. Мы были в одиночестве, имея горстку никому не известных последователей, против одной из наиболее могущественных, так называемых оккультных, корпораций в мире. У нас не было денег, и мы не видели перспектив в будущем. Наши общие финансы на тот день, когда мы сели и взвесили ситуацию и наметили планы на будущее, составляли ровно один доллар восемьдесят пять центов. Это был конец месяца, мы задолжали за квартиру, счёт бакалейщика за прошлый месяц был не оплачен, также как и квартира, газ, свет и счёт молочника. Поскольку мы не были женаты, Фостер не нёс за всё это никакой ответственности, но даже в те дни он всё делил со мной. Мы не получали никакого жалования от Теософического Общества, а своего очень маленького дохода я получала. Казалось, что я находилась в безвыходном положении.

Хотя я признана во всём мире как учитель медитации, лично я в то же время никогда не оставляла своей привычки молиться. Я считаю, что настоящий оккультист использует молитву и медитацию, чередуя их по мере надобности, и что и то, и другое одинаково важно в духовной жизни. Трудность с молитвой состоит в том, что средний человек превращает её в целиком эгоистичную вещь и в средство приобретения каких-то вещей для своего отдельного "я". Истинная молитва ничего не просит для своего отдельного "я", ею всегда пользуются те, кто стремится помочь другим. Некоторые люди слишком высокомерны, чтобы молиться, и считают медитацию гораздо более возвышенной и более пригодной для своего высокого уровня развития. Для меня всегда было достаточным основанием то, что Христос не только молился, но и научил нас Господней Молитве. Кроме того, для меня медитация является ментальным процессом, посредством которого человек может приобрести ясное знание божества и осознание царства душ или Царства Божьего. Она является действием головы и ума, и в ней очень нуждаются недумающие люди мира. Молитва имеет эмоциональный и сердечный характер и везде используется для удовлетворения желаний. Оба этих средства должны использовать стремящиеся и ученики мира. Позже я коснусь Призыва, который является синтезом того и другого.

Как бы то ни было, в то время материальной нужды я, снова как обычно, прибегла к молитве, и той ночью я молилась. На следующее утро, выйдя на крыльцо, я обнаружила там требуемые деньги; кроме того, через день-два Фостер Бэйли получил письмо от м-ра Эрнеста Суфферна, в котором он предлагал ему должность в Нью-Йорке в связи с Теософическим Обществом этого города за жалование триста долларов в месяц. Он предложил также приобрести для нас дом в пригороде по ту сторону Гудзона. Фостер принял это предложение и уехал в Нью-Йорк, а я осталась, чтобы наблюдать за развитием событий и присматривать за детьми.

Со мной в то время жила Аугуста Крэйг, которую все мы, знавшие и любившие её, обычно называли "Крэйги". Она жила с нами в течение многих лет кряду; я и мои дети очень любили её. Она была уникальной личностью, очень умной и остроумной. Она никогда не подходила к проблемам обычным образом или под обычным углом. По-видимому, это было потому, что она была четыре раза замужем и имела большой опыт относительно людей и дел. Она была одним из немногих людей, к которым я могла пойти за советом, потому что она и я полностью понимали друг друга. У неё был язвительный язык, и тем не менее она обладала таким обаянием, что где бы мы ни жили, почтальон, молочник и мороженщик, если они не были женаты, все как один пытались отторгнуть её от меня. Но она не вышла ни за кого из них замуж. Она решила, что жизнь со мной достаточно интересна, и она была привязана ко мне всё время, до тех пор, пока за несколько лет до своей смерти она не уехала в дом для престарелых женщин в Калифорнию, главным образом потому, как она сказала мне, что ей нет никакого дела до старых женщин. Однако, будучи старой женщиной (ей было больше семидесяти лет, когда она уехала от меня), она считала, что они могут извлечь пользу из её опыта. Я не думаю, что она получала удовольствие от других женщин, но она чувствовала, что приносит им очень много хорошего, и я гарантирую, что так оно и было. Она всегда очень хорошо относилась ко мне.

В конце 1920 года Фостер написал мне, предлагая присоединиться к нему в Нью-Йорке, и я оставила детей на попечение Крэйги, зная, что они будут в безопасности и что о них позаботятся и будут любить. Я поехала в Нью-Йорк; там Фостер встретил меня и отвёз на квартиру в Йонкерс, недалеко от своего жилища. Вскоре после этого мы поженились - однажды утром поехали в Сити Холл, оформили лицензию (разрешение на брак), попросили человека в бюро лицензий рекомендовать какого-нибудь священника для брачной церемонии, и тут же сочетались браком. Сразу после этого мы вернулись в офис для послеобеденной работы, и с того момента мы проводим её вместе в течение двадцати шести лет.

Следующий шаг, который нам надо было предпринять - это обставить дом, который м-р Суфферн приобрёл для нас в Риджфилд Парк, Нью-Джерси, а затем Фостеру нужно было съездить на Запад и привести детей. Я осталась там, чтобы расставить вещи, повесить занавески, оборудовать дом всем необходимым - большую часть всего этого предоставил нам м-р Суфферн - и стала с тревогой ожидать возвращения своего мужа и трёх девочек. Крейги не поехала с ними; она приехала позже.

Я никогда не забуду их прибытия на Большой Центральный вокзал. Я никогда не видела такого усталого, измученного человека, как Фостер Бэйли. Все четверо показались на перроне - Фостер держал на руках Элли, а Дороти и Милдред держались за его костюм, и как радостно было нам всем устраиваться в новом доме. Это был первый раз, когда дети увидели Восток. Они никогда не видели снега и редко обували ботинки, и они словно попали в новую цивилизацию. Как он справился с ними, я не знаю, и я думаю, что здесь уместно отметить, каким хорошим отчимом он был для детей. Пока они были детьми, он ни разу не дал им понять, что они не его дети, и они очень многим обязаны ему. Я думаю, они преданы ему, и это вполне естественно.

Этот совершенно новый цикл жизни означал для всех нас приспособление к множеству перемен. В первое время было не только интенсивное давление работы, которую нужно было выполнять для людей и Учителей, но и требовалось сочетать это также с семейными заботами, с ведением домашнего хозяйства, с воспитанием детей и - что для меня оказалось самым трудным - с растущей публичной известностью. Я никогда не любила публичную известность. Мне никогда не нравилось назойливое любопытство широкой публики или их мнение, что раз вы пишите книги и выступаете с лекциями перед публикой, у вас не должно быть частной жизни. По-видимому, они считают, что им есть дело до всего, что вы обязаны рассказать им обо всём, что они хотят узнать, и обрисовать им себя так, как они посчитают нужным.

Я никогда не забуду, как я однажды в Нью-Йорке выступала перед аудиторией в восемьсот человек и говорила им, что все они могут достичь определённой меры духовного постижения, если постараются приложить достаточные усилия, но что это повлечёт за собой жертвы, как это произошло в моей собственной жизни. Я рассказала им, что научилась гладить детскую одежду и другое бельё, одновременно читая книги на духовную и оккультную тему, причём это не привело к порче белья. Я сказала им, что они могут регулировать своё мышление и учиться ментальной концентрации и духовной ориентации во время чистки картофеля или лущения бобов, потому что именно это мне пришлось делать, ибо я не верю в полезность принесения себя в жертву своей семье и её благополучию в ущерб своим собственным духовным побуждениям. Когда лекция окончилась, в аудитории встала одна женщина и публично обвинила меня в том, что я злоупотребляю вниманием публики, говоря о таких тривиальных вещах. Я ответила ей и сказала, что не считаю благополучие семьи тривиальной вещью, и что я навсегда запомнила работу одной женщины, которая была хорошо известным лектором и преподавателем, однако, её семья, состоящая из шести детей, никогда не видела её и ответственность за заботу о них ложилась на любого, кто обращал на это внимание.

Лично я вообще не пеняю на человека, который осуществляет своё духовное продвижение за счёт своей семьи или друзей. Этим сильно грешат в разных оккультных группах. Когда люди приходят ко мне и говорят, что их семья не симпатизирует их духовному устремлению, я задаю им следующие вопросы: "Не досаждаете ли вы всем окружающим своей оккультной литературой? Не требуете ли вы полной тишины в доме, когда выполняете свою утреннюю медитацию? Приготовили ли вы им ужин, прежде чем отправиться на собрание?" Именно в этом отношении изучающие оккультизм выставляют себя в дурацком освещении и создают плохую репутацию всему оккультизму в целом. Духовную жизнь не ведут за счёт других, и если люди страдают от того, что вы хотите попасть в Рай, то это просто отвратительно.

Если есть в мире люди, которые делают меня утомлённой, усталой и больной - так это академические (учёные), технические (профессиональные) оккультисты. Вторая группа, которая утомляет меня - это простофили, которые думают, что находятся в контакте с Учителями, и таинственно шепчут о сообщениях, которые они якобы получают от Учителей. Моё отношение ко всем этим сообщениям следующее: "Я верю, что это говорит Учитель; я верю в то, что это учение; но воспользуйтесь своей интуицией - может быть, это не так". Некоторые могут посчитать меня уклончивой и скользкой как угорь, но я на самом деле лишь оставляю людей свободными.

Именно этот контакт с широкой публикой, который начал медленно развёртываться в 1921 году, положил начало очень трудному периоду в моей жизни. Я всегда считала, что моим восходящим знаком, должно быть, является Рак, потому что я люблю скрываться и быть невидимой; и стих в Библии, который всегда казался мне весьма важным, упоминает "тень большой скалы в знойной стране".

Многие ведущие астрологи забавлялись тем, что пытались составить мой гороскоп. Большинство из них считает моим восходящим знаком Лев, потому что они считают меня большой индивидуалисткой. Лишь один из них приписал мне Рак в качестве восходящего знака, и он проницательно и с симпатией увидел мою проблему в связи с публичной известностью, и я думаю, что он под моим впечатлением принял Рак в качестве моего восходящего знака. Однако, по моему убеждению, моим восходящим знаком являются Рыбы. У меня муж - Рыбы, и одна дочь - Рыбы; и Рыбы - это знак медиума или посредника. Я не медиум, но я являюсь чем-то вроде "посредничающего человека" между Иерархией и широкой публикой. Я хотела бы, чтобы вы обратили внимание, что я говорю о широкой публике, а не об оккультных группах. Я знаю и убеждена, что широкая публика более готова к здоровой информации об Учителях и лучше подготовлена к нормальному и здравому истолкованию оккультной истины, чем члены средней оккультной группы.

Дети теперь приближались к возрасту, когда нормальная физическая забота, поглощающая внимание средней матери, сменяется эмоциональными потребностями. Этот цикл, который длится, пока они не войдут в юношеский возраст, чрезвычайно труден - труден для детей и пугающе труден для матерей. Я вообще не уверена, что я реагировала хорошо или мудро, и, видимо, мне просто повезло, если мои дочери сегодня, судя по всему, любят меня. Все они воспитывались в гораздо более нормальных условиях, чем я - отданная на воспитание чужим людям - гувернанткам и учителям, и, видимо, благодаря этому мне было трудно понять их. Я имела очень возвышенное представление о том, какими должны быть отношения между матерью и детьми. А у них такого возвышенного представления не было. Я была просто кем-то, от кого они ожидали заботы о себе, но от кого также можно было ожидать запрета делать то, что им хочется. Я научилась многому в течение нескольких лет во время этого короткого цикла, и этот цикл оказался очень ценным, когда мне пришлось помогать другим матерям улаживать свои проблемы. Оглядываясь назад, я часто думаю, что у моих детей не было серьёзных причин для разногласий со мной, потому что искренне пыталась понять и проявить симпатию - но беря это в общем и в целом - я недовольна средним родителям в этой стране и в Великобритании.

Здесь в Соединённых Штатах мы так мягки и снисходительны к нашим детям, что у них очень мало чувства ответственности или самодисциплины, в то время как в Великобритании дисциплина, родительские требования, надзор и контроль такие строгие, что заставляют любого ребёнка бунтовать. В обоих странах это в результате приводит к одному и тому же - бунту. Сегодня британское молодое поколение, судя по тому, что я знаю, находится в состоянии полного недоумения относительно того, что им следует делать и каково должно быть положение младшего поколения в мире, в то время как поведение солдат американской армии в Европе и повсюду было таким шокирующем, что они серьёзно уронили престиж США в мире. Я не виню американских мальчиков - я виню их матерей, их отцов, их школьных учителей и их армейских офицеров, которые не дали им никакого чувства направленности, никакого чувства ответственности и никакого подлинного стандарта жизни. Безусловно, это вина не одних только юношей, что столь многие из них вели себя разболтанно во время мировой войны, когда они оказались в заморских странах.

Когда я была в Европе и Великобритании летом 1946 года, я получила информацию непосредственно из первых рук от жителей многих стран об их поведении, о десятках тысяч незаконных детей, которые остались беспризорными и непризнанными, и о сотнях девушек, на которых они женились и потом бросили. Одной из самых интересных вещей, которые я открыла, было то, каким уважением пользовались солдаты-негры за их деликатное и щепетильное отношение к девушкам - они не использовали девушек в своих интересах, если те сами этого не хотели. Когда я так критикую американских юношей - а это также в некоторой степени справедливо в отношении более дисциплинированных солдат - я признаю, как я говорила несколько раз в Англии людям, критиковавшим при мне американских солдат: "Всё это совершенно справедливо и я вполне готова поверить, что американские парни такие, как вы говорите, но что вы скажете о распущенных английских, французских и немецких девушках - ведь для этой игры требуются двое". Хотя наши парни имели чересчур много денег, и наши офицеры говорили им, чтобы они не стеснялись, находясь на действительной службе, тем не менее и девушки других наций также должны нести ответственность. До некоторой степени можно понять, что эти истощённые и голодающие девушки решали сойтись с американскими солдатами ради получения мяса и хлеба для своих семей. Я говорю, что это извиняет их, но я должна сказать это, поскольку это голый факт.

Вся эта проблема секса и взаимоотношения полов, по-видимому, относится к числу мировых проблем, которые должны быть решены в течение следующего столетия. Как она будет решена - не мне об этом говорить. Я полагаю, что это главным образом вопрос правильного воспитания и внушения молодым людям в отрочестве, что расплатой за грех является смерть. Один из самых чистых людей, которых я знала, который никогда в своей жизни не вёл себя дурно, как это по-пуритански называется, сказал мне, что единственной причиной этого было то, что в возрасте девятнадцати лет отец повёл его в медицинский музей и показал ему некоторые последствия дурного поведения. Я не верю в пользу внушения страха для исправления плохого поведения и пороков, но не исключено, что материальное подтверждение неправильного материального образа действий имеет ценность.

Я не собираюсь подробно рассуждать об этом предмете, но он имеет отношение к проблеме, с которой я столкнулась, когда мы поселились в доме в Риджфилд Парк. Мне нужно было послать своих детей в публичные школы в Нью-Джерси. Я была знакома с идеей совместного обучения мальчиков и девочек, но только среди специально отобранных детей, которым ещё не было десяти лет. Сама я не была продуктом системы совместного обучения и вообще не была уверена в том, что она годится для детей, приближающихся к подростковому возрасту, но у меня не было выбора, и мне пришлось вплотную столкнуться с этой проблемой.

Если семья и родительское влияние правильны, тогда, по-моему, нет лучшей системы, чем совместное обучение. Мои девочки были очень удивлены, когда впервые приехали в Англию и увидели, как английские девочки смотрят на английских мальчиков. Они обнаружили, что в Англии девочки переоценивают мальчиков, секс там окутан покровом тайны, и они совершенно не умеют вести себя с мальчиками; в то время как американские девочки, ежедневно встречаясь с мальчиками, сидя в классе вместе с ними, вместе завтракая, идя в школу и из школы вместе, вместе играя на площадках, имеют более здоровое и полезное отношение. Я надеюсь, что вскоре мы увидим введение системы совместного обучения во всех странах. Но за этой системой должна стоять семья, дополняющая и компенсирующая то, чего не хватает школьной системе. Очень важно научить мальчиков и девочек правильному отношению и ответственности по отношению друг к другу и предоставить им больше свободы в определённых, взаимно приемлемых пределах - свободы, основанной на доверии.

Мои девочки начали заниматься в публичной школе. Я не могу сказать, чтобы они особенно отличились. Каждый год они переходили в следующий класс, однако, я не помню, чтобы они оказывались на первом месте в классе или удостаивались почестей. Я не считаю, что это бросает какую-то тень на них, у всех у них были прекрасные умы, и они оказались очень разумными членами общества; но они не были особенно увлечены обучением. Я помню, как Дороти принесла мне редакционную статью из "Нью-Йорк Таймс", когда перешла в среднюю школу. Статья обсуждала систему совместного обучения и указывала на её полезность для народа. Однако, в ней также обращалось внимание на то, что эта система терпит неудачу в случае высокоинтеллектуальных, творческих или одарённых детей. Моя дочь сказала: "Это сказано о нас и вот почему мы не получаем лучшие отметки в школе". По-видимому, она была права, но я не дала ей понять, что придерживаюсь того же мнения. Беда с массовым совместным обучением состоит в том, что учителя имеют чересчур большие классы и дети не получают надлежащего внимания. Я помню, как однажды спросила у Милдред, почему она не выполняет домашние задания. "Ну, мама, - сказала она. - я вычислила, что так как в моём классе шестьдесят учеников, то учитель снова вызовет меня не раньше, чем через три недели, и поэтому сейчас мне нет необходимости что-то делать". Во всяком случае, они аккуратно посещали школу, окончили все классы и нормально закончили школу. Однако, они много читали. Они постоянно встречались с интересными людьми, слушали интересные разговоры, и благодаря Фостеру и мне были в контакте с людьми со всего мира, так что их образование в действительности было очень широким.

Всё это время Фостер работал в качестве секретаря Теософической Ассоциации в Нью-Йорке - неофициальной независимой организации - а я готовила, шила, занималась домашним хозяйством и писала дома книги. Каждый понедельник Фостер и я вставали в 5 часов и занимались еженедельной стиркой, включая стирку простыней, потому что наши доходы были невелики и только в течение последних лет я частично освободилась от своей домашней работы.

Фостер в то время организовал Комитет-1400 - комитет, посвятивший себя попытке вернуть Теософическое Общество к его первоначальным принципам. Этот комитет был копией в миниатюре большого всемирного раскола, который достиг апогея в 1939 году с началом мировой войны. Это было по существу борьбой между реакционными, консервативными силами Общества и новыми либеральными силами, которые работали над восстановлением первоначальных принципов Общества. Эта была борьба между избранной, изолированной, высокомерной группой, которые считали себя мудрее и духовнее остальных членов, и тех, кто любил своих собратьев, кто верил в прогресс и всеобщность истины. Это была борьба между исключающей фракцией и включающей группой. Это не было борьбой доктрин; это была борьба принципов, и Фостер тратил много времени на организацию этой борьбы.

Из Индии вернулся Б.П. Вадья, и мы сначала надеялись, что он поддержит наши действия. Однако, мы обнаружили, что он планировал по мере возможности стать президентом Теософического Общества в этой стране с помощью Фостера и Комитета-1400. Фостер, однако, не имел достаточной организационной силы, чтобы поставить у власти человека, представляющего Комитет. Комитет был организован для того, чтобы доводить до сведения членов Теософического Общества известные проблемы и принципы. Когда Вадья разобрался в этой ситуации, он пригрозил, что утратит интерес к этому делу и перейдёт в Объединёную Ложу Теософов - соперничающую и очень сектантскую организацию. Она представляет фундаменталистскую позицию в Теософическом Обществе, вместе с одной-двумя другими теософскими группами, которые представляют ортодоксально-теологическую точку зрения, считающую, что последнее слово было сказано Е.П. Блаватской, что больше нечего сказать, и что если человек не принимает их интерпретацию того, что Е.П. Блаватская сказала и имела в виду, то он не может быть хорошим теософом. По-видимому, это объясняет тот факт, что все эти фундаменталистские группы остались очень немногочисленными.

Тем временем Комитет-1400 продолжал свою работу. Состоялись очередные выборы, члены сделали выбор (или, вернее, Эзотерическая Секция продиктовала свой выбор), и вследствие этого работа Комитета подошла к концу. Вадья, как он и говорил, перешёл на сторону Объединённой Ложи Теософов, и в конце концов вернулся в Индию, где начал издавать один из лучших нынешних оккультных журналов. Он называется "Арийский Путь" и является исключительно хорошим. Слово "арийский" здесь не имеет ничего общего с гитлеровским употреблением этого слова. Оно относится к арийскому способу духовной оценки и к пути, посредством которого люди, принадлежащие к пятой (арийской) коренной расе, осуществляют подход к действительности.

Я тем временем начала вести класс по изучению "Тайной Доктрины" и сняла комнату на Мэдисон Авеню, где мы могли бы вести классы и устраивать встречи с людьми. Этот класс начал работать в 1921 году и исключительно хорошо посещался. Регулярно приходили люди из различных теософических обществ и оккультных групп. М-р Ричард Пратер, старый коллега В.К. Джаджа и ученик Е.П. Блаватской, однажды пришёл в мой класс, а на следующей неделе привёл ко мне весь свой класс по изучению "Тайной Доктрины".

Я упоминаю это обстоятельство для пользы Объединённой Ложи Теософов и ради тех, кто заявляет, что истинная теософская родословная ведёт начало от Е.П. Блаватской через В.К. Джаджа. Всей теософии, которую я знаю, меня обучили личные друзья и ученики Е.П. Блаватской, и м-р Пратер признал это. Позже он вручил мне полученные от Е.П. Блаватской инструкции для эзотерической секции. Они идентичны тем, которые я видела, находясь в Эзотерической Секции, но они были даны мне без всяких условий, и я имела свободу использовать их по своему усмотрению, что я и делала. Когда он умер много лет тому назад, его теософическая библиотека перешла в наши руки, включая все старые номера "Люцифера" и все старые теософические журнальные издания, плюс другие эзотерические бумаги, которые он получил от Е.П. Блаватской.

Среди бумаг, которые он мне дал, была одна, в которой Е.П. Блаватская выражает своё пожелание, чтобы эзотерическая секция называлась "Тайной Школой". Это пожелание не было реализовано; у меня появилась мысль о том, что желание Старой Леди следует исполнить, и таким образом наша Школа и получила своё название.

Другая старая ученица Е.П. Блаватской и полковника Олькотта, мисс Сара Джекобс, дала мне фотоснимки портретов Учителей, полученных ею от полковника Олькотта, так что я имею более чем счастливое ощущение, что многие личные друзья и ученики Е.П. Блаватской одобрили мои действия. Я имела их одобрение и помощь, пока они не ушли на ту сторону. Все они естественно, были старыми людьми, когда я впервые встретилась с ними. Позиция тогдашних теософских лидеров и членов всегда удивляла меня. Они никогда не одобряли то, что я преподавала, хотя то, что я преподавала, исходило непосредственно от лично тренированных учеников Е.П. Блаватской и с большей вероятностью точно, чем то, что исходит от людей, не знавших её. Я упоминаю об этом потому, что в интересах работы я хотела бы, чтобы её истоки были признаны.

На основе класса по изучению "Тайной Доктрины" возникли группы изучающих по всей стране, которые получили конспекты лекций, которые я читала классу на Мэдисон Авеню. Эти классы росли и процветали, пока не вызвали определённый антагонизм со стороны теософов, и д-р Джекоб Бонггрен предостерёг меня, что классы находятся под ударом. Он был старым учеником Е.П. Блаватской, его сочинения можно найти в старых журналах, и я очень горжусь тем, что он стоял за меня в то время.

В 1921 году мы сформировали небольшую медитационную группу, состоящую из пяти человек плюс мой муж и я; мы обычно встречались по вторникам во второй половине дня после работы, чтобы поговорить о важных вещах, обсудить План Учителей Мудрости и некоторое время помедитировать о нашем участии в нём. Эта группа стабильно встречалась с лета 1922 года до лета 1923 года. Тем временем я продолжала писать для Тибетца, и книги "Посвящение Человеческое и Солнечное", "Письма об Оккультной Медитации" и "Сознание Атома" находились в печати.

Люди склонны считать, что раз вы написали книгу по такому техническому предмету, как медитация, то вы всё о нём знаете. Я стала получать письма со всего мира от людей, просящих меня научить их медитации или помочь им вступить в контакт с Учителями Мудрости. Последнее требование всегда удивляло меня. Я не отношусь к оккультным учителям, претендующим на то, что они точно знают, чего хочет Учитель, или обладают правом знакомить с Учителями любопытствующих и глупцов. С Учителями не вступают в контакт таким путём. Они не ищут знакомства с любопытными искателями, простаками или неинтеллектуальными людьми. Их может найти лишь бескорыстный служитель расы и разумный истолкователь истины и никто иной.

Я выдала учение в таком виде, как оно пришло ко мне от Тибетца, и за него несёт ответственность Он. Как Учитель Мудрости, Он знает то, чего не знаю я, и имеет доступ к записям и истинам, скрытым от меня. Допущение, что я знаю всё, что выдано в Его книгах, неверно. Как тренированный ученик я, возможно, знаю больше среднего читателя, но я не имею того знания, которым обладает Тибетец. Он располагает огромным знанием, и я часто изумляюсь, когда слышу, что некоторые враждебно настроенные теософы (я могла бы назвать их имена, но не стану делать этого) характеризуют меня как "своеобразную леди, которая держит своё ухо у замочной скважины Шамбалы". Пройдёт много времени, прежде чем я заслужу это право "войти в место, где Воля Бога известна", и когда я достигну этого, мне не нужна будет никакая замочная скважина.

Летом 1922 года я выехала с семьёй на три месяца в Амагансетт, Лонг Айленд, и стала раз в неделю писать письма группе людей, чтобы они изучали и читали во время нашего отсутствия. Во многих случаях казалось стоящим посылать эти письма тем, кто спрашивал о медитации, о пути к Богу и о духовном Плане для человечества; поэтому мы посылали им копии наших писем по мере их написания. К тому времени, когда мы вернулись в Нью-Йорк в сентябре 1922 года было необходимо рассмотреть вопрос, как нам справиться с корреспонденцией, накопившейся в результате растущей продажи книг, как удовлетворить запросы класса по изучению Тайной Доктрины, и как справиться со всеми призывами о помощи по духовным линиям, с которыми мы столкнулись. Вследствие этого мы в апреле 1923 года организовали Тайную Школу.

Четыре-пять человек, связанных с моим мужем и мною по классу, занимавшемуся по вторникам во второй половине дня, сплотились вокруг нас. Двое из них двадцать четыре года спустя всё ещё продолжают работать с нами, а двое из них уже ушли по ту сторону черты. У нас не было ни малейшего понятия, как управиться с такой работой. Никто из нас (за одним исключением) никогда не принадлежал ни к какой школе корреспонденции и ничего не знал о том, как работать с людьми посредством переписки. Всё, что у нас было - это добрые намерения, горячее желание принести какую-нибудь пользу и три книги на оккультные темы. С тех пор через школу прошли свыше тридцати тысяч людей. Многие сотни тех, кто присоединились к школе десять, двенадцать или восемнадцать лет тому назад, всё ещё остаются с нами; работа Тайной Школы известна и признана почти во всех странах мира, за исключением России и около четырёх других стран.

Если бы мы, хотя бы отдалённо, предвидели впереди обширную и всеохватывающую работу, я сильно сомневаюсь, что у нас хватило бы мужества даже начать. Если бы я представляла заботы и неприятности, которые она повлекла, и ответственность, которую возлагает любая эзотерическая школа, то я знаю, что не взялась бы за эту работу; но дураки ломятся туда, куда не осмеливаются сунуться ангелы, и я пошла напролом.

Я ничего не достигла бы без поддержки и мудрости моего мужа. Я содрогаюсь при мысли об ошибках, которые я бы сделала, неправильных суждениях, которые бы я допустила и юридических последствиях всего этого, которые обрушились бы на меня. Его ясный юридический ум, его безличность и неспособность впадать в возбуждение, когда по моему мнению он должен был бы впасть, постоянно спасали меня от меня самой.

Вести эзотерическую школу нелегко. Совсем непросто взять на себя ответственность учить людей истинной медитации. Тяжело двигаться по узкому, как лезвие бритвы, пути, пролегающему между высшим психизмом или духовным восприятием и низшим психизмом, которым многие люди обладают наравне с кошками и собаками. Нелегко различать между психическим предчувствием и интуитивным восприятием, а кроме того держать в своих руках духовную жизнь людей, когда они добровольно отдаются в твои руки для тренировки, и давать им то, что необходимо. Всё это было бы невозможно в таких масштабах, если бы не чудесная помощь работников Главной квартиры и учащихся-секретарей на местах. Мы начинали с одной комнаты. Теперь (в 1947 году) у нас два этажа на Одиннадцатой Уэст Сорок Второй Стрит и очень большой штат сотрудников, а также Главные квартиры в Англии, Голландии, Италии и Швейцарии. Сегодня, кроме штата Главной квартиры, у нас есть группа из ста сорока секретарей - старших учащихся, которые помогают наставлять других изучающих. Эти секретари разбросаны по всему миру и именно благодаря их бескорыстной и добровольной помощи, оказываемой неуклонно на протяжении многих лет, мы имеем возможность поддерживать течение работы.

При начале работы были сформулированы определённые основные принципы, которые, как мы решили, должны управлять всею деятельностью этой группы. Я стремлюсь внести в это полную ясность, так как считаю, что они фундаментальны и должны управлять всеми эзотерическими школами и хочу, чтобы после моей смерти эти принципы по-прежнему определяли политику. Базисная тренировка, предоставляемая Тайной Школой, есть то, что давалось ученикам на протяжении веков. Поэтому Тайная Школа, в случае своей успешности, не будет по крайней мере в этом веке иметь много учеников. Тех, кто готовы подвергнуться тренировке по духовным законам, управляющим всеми учениками, довольно мало, хотя мы видим, что число их возрастает. Тайная Школа не является школой для тех, кого можно тренировать, чтобы они действовали непосредственно и сознательно под руководством Учителей Мудрости. В мире сегодня много школ для испытуемых, и они выполняют большую, благородную и необходимую работу.

В течение длительного времени я была сильно озадачена тем, почему члены Теософического Общества и особенно Эзотерической Секции относятся с таким антагонизмом к работе, которую я стараюсь выполнять. Я знала, что это не было связано с нашей деятельностью в Теософическом Обществе, а основывалось на чём-то другом, и это приводило меня в недоумение. Мне казалось, и всё ещё кажется, что в мире сегодня есть простор для сотен истинных эзотерических школ, и что все они должны быть способны работать в сотрудничестве друг с другом, дополняя друг друга и помогая друг другу.

Я долго недоумевала в связи с этим, а потом в Париже в начале 30-ых годов я спросила м-ра Маркола, тогдашнего главу Теософического Общества во Франции: "В чём дело?" Он взглянул на меня с неподдельным недоумением и сказал, что они естественно ненавидят меня за то, что я не разрешаю людям из своей группы вступать в Эзотерическую Секцию. Я взглянула на него с таким же изумлением и сказала ему, что у нас в Тайной Школе мы имеем четыре различных сорта теософов, четыре различных вида розенкрейцеров, и что никто из них не собирался присоединяться к Теософическому Обществу, членами которого он и я состоим. Я напомнила ему, что никто не получал доступ в Эзотерическую Секцию, пока он не пробыл два года членом Теософического Общества и спросила его, почему людей, готовых к эзотерической тренировке, нужно заставлять ждать два года в какой-то чисто экзотерической группе. Он не мог ответить на это, и я увеличила его замешательство, указав (это, как я вижу сейчас, не было вполне тактичным с моей стороны), что очень жалко, что Тайная Школа и Эзотерическая Секция не могут счастливо работать вместе. Я указала на то, что Эзотерическая Секция является наилучшей школой для испытуемых в мире, так как она питает огонь устремления и воспитывает у своих членов преданность, а мы предоставляем собой школу для тренировки людей, готовящихся стать "принятыми учениками", то есть тех, кто находится на последних стадиях пути испытания, и что у нас делается ударение на безличности и ментальном развитии. Я добавила, что наша работа намеренно носит характер исключительности - мы сохраняем только тех, кто действительно упорно трудится и выказывает признаки истинной ментальной культуры. Я сказала ему, что мы отклонили сотни людей эмоционального, преданного (девоционального) типа, и что если бы мы смогли работать вместе, я бы направила многих из этих людей в Эзотерическую Секцию. Он не был ни впечатлён, ни обрадован этим, и я не могу сказать, что порицаю его за это. Это не значит, что я хотела умалить кого-то своим рассуждением, потому что, по моему мнению, обе группы равно необходимы; обе могут служить духовным целям, и будь человек испытуемым или учеником, он в любом случае является духовно ориентированным человеческим существом, требующим тренировки и дисциплины.

Эта идея о статусе и положении была бичом Теософического Общества и многих оккультных групп. Я часто говорила школьным секретарям, что их старшинство в Теософической Школе не обязательно указывает на их высокое духовное развитие, и что в своей группе изучающих они могут иметь начинающего, который опередил их на Пути Ученичества. Почему люди склонны считать, что эмоциональная, сильно ощущающая, чувствительная, восприимчивая личность менее значительна, чем человек ментального типа - это другая вещь, которая озадачивает меня. Никто не может обойтись без своего сердца или своей головы, и истинный оккультный учащийся сочетает их. Главы Теософического Общества не позволяют ни одному члену Теософической Школы вступать в Эзотерическую Секцию, если он не порвёт связь с нами. Это в корне неправильно и является источником великой ереси - разъединения.

Мы не требуем никакого такого разъединения и говорим учащимся, что если занятия в Школе способствовали углублению их духовной жизни, расширению их кругозора и росту их ментального восприятия, то они имеют полное право применить этот опыт в церкви, обществе, организации или группе, доме или общине, - везде, где им суждено жить. Благодаря этой позиции мы имеем активных учащихся, являющихся членами различных теософских организаций, каждая из которых считает себя единственно истинной. Мы имеем учащихся, принадлежащих четырём различным группам розенкрейцеров. Мы имеем членов церкви, католиков и протестантов, последователей Христианской Науки, людей из Единства и членов почти всех организаций, имеющих духовную или религиозную основу. Мы принимаем людей, которые вообще не имеют никаких верований, но склонны принять какую-нибудь гипотезу и попытаться доказать её значимость. Следовательно, Теософическая Школа по своему мышлению является не сектантской, не политической, а глубоко интернациональной. Её ключевой нотой является служение. Её члены могут работать в любой секте или любой политической партии при условии, что они помнят, что все пути ведут к Богу, и если всем их мышлением руководит стремление к благоденствию единого человечества. Помимо всего остального, это школа, в которой учащегося учат, что души людей суть одно.

Я хотела бы также добавить, что это школа, где преподаётся научная вера в духовную Иерархию нашей планеты, не как доктрину, а как существующее и проявляющее себя Царство Природы. Было дано много церковных учений о Царстве Божьем и о Царстве Душ. Это лишь иные названия для того же самого - духовной Иерархии этой планеты.

Это школа, в которой развивают истинное, оккультное подчинение (послушание). Это оккультное подчинение не включает в себя никакого подчинения мне или любому другому главе Школы, или какому бы то ни было человеческому существу. От учащихся Теософической Школы не требуется заверений в лояльности или клятв в личной преданности какому-то индивидууму. Однако, им преподают неукоснительное подчинение указам своей собственной души. По мере того, как голос души делается им всё более знакомым, он в конечном счёте сделает их сочленами Царства Божьего и приведёт их лицом к лицу с Христом.

Так в 1923 году мы организовали школу, которая была не доктринальной, не сектантской и была основана на Вневременной Мудрости, которая дошла до нас с незапамятных времён. Мы основали школу, имеющую определённую цель и специфическое название - школу, которая была включающей, а не исключающей, и которая ориентировала своих учащихся на жизнь служения как путь приближения к Иерархии, вместо пути эгоистической духовной работы над своим усовершенствованием. Мы решили, что работа должна быть трудной, тяжёлой и суровой так, чтобы недостаточно интеллектуальные люди были отсеяны. Основать оккультную школу на началах личного интереса - это одна из самых лёгких вещей на свете, и именно это и делается всё время, но мы не хотели, чтобы у нас было что-то в таком роде.

Мало-помалу мы научились как надо организовывать работу, обучать персонал, систематизировать регистрационные записи и применять такие деловые методы, которые гарантировали бы надлежащее обслуживание наших учащихся. Мы поставили Школу на добровольную финансовую основу и не брали никакую плату за учёбу. Благодаря этому мы не находимся в финансовой зависимости от учащихся, и я имею полную свободу в любой момент исключить какого-нибудь учащегося, если он не извлекает пользы из наших занятий. За нашей спиной не стоит никакой "ангел" и никакой крупный жертвователь. Работа поддерживается за счёт небольших пожертвований большого числа людей, что гораздо более здраво и более надёжно.

Я думаю, что это всё, что я должна сказать об основании Школы и её деятельности. Это самая сердцевина того, что мы делаем. У нас сегодня есть британская, немецкая, итальянская, швейцарская и южно-американская секции, организована работа в Турции и Западной Африке, и во многих других странах рассеяны наши члены. Школьные издания выходят на многих языках, и учащимися в этих странах руководят секретари, которые говорят на их родном языке. Деятельное служение расширяется на более обширную область, и я больше не буду говорить здесь на эту тему.

Следующие шесть лет, с 1924 года по 1930 год, были несколько монотонными. Когда я обозреваю их, я глубоко понимаю цикл, в котором день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем я делала одно и то же, продолжая развивать Теософическую Школу. Я непрерывно писала школьные издания и статьи. Я постоянно встречалась с людьми по предварительной договорённости, и к 1928 году я часто встречалась с людьми через каждые двадцать минут на протяжении всего дня. Я никогда не тешила себя тем, что это оттого, что я такая замечательная женщина. Это было главным образом оттого, что я не брала никакой платы.

Это было время, когда самые разные психологи разъезжали с лекциями по всей стране. Любые психоаналитики принимали людей и брали за это солидные деньги. Я никогда не взимала денег, и мои дни были заполнены встречами с людьми, которые имели ту или иную проблему и надеялись, что я смогу решить её. В Нью-Йорке в то время была одна женщина, которая брала пятьсот долларов за получасовую встречу, и к ней записывались на приём. Я гарантирую, что она никогда не давала таких полезных советов, какие давала я бесплатно.

В ту пору я вполне отчётливо увидела одну из загадок человеческой природы. Я открыла, что люди проявляли полную готовность говорить о своих интимных обыденных делах, разоблачая свои половые отношения со своими мужьями или жёнами мне - совершенно незнакомому человеку. Я считаю, что моя отрицательная реакция на это была обусловлена моим британским воспитанием, так как мы здесь в Америке более принято среди другой половины англо-саксонской расы. Откровенно говоря, мне это никогда не нравилось. Определённая сдержанность полезна и правильна, и я всегда отдавала себе отчёт в том, что когда люди чересчур откровенны с кем-то или вовлекли его в интимный разговор, они обычно кончают ненавистью к нему - ненавистью, которая не заслужена тем человеком, которому они доверились. Меня никогда не интересовали половые отношения людей, но я понимаю, что это важный фактор в гармонии индивидуумов.

Вся эта проблема находится сегодня в текучем состоянии. Сама я - консервативная британка, с ужасом отношусь к разводу, с неприязнью - к разговорам на половые темы, однако, я действительно знаю, что современное поколение не так уж неправо. Я действительно знаю, что викторианская позиция была порочной и пагубной. Их секретность и покров тайны вокруг всей проблемы секса был опасной вещью для невинных молодых людей, ведущих естественный творческий образ жизни. Разговоры шёпотом, секретничанье, общение за запертыми дверьми возбуждало любопытство молодёжи и приводило в результате к грязному мышлению; иногда трудно извинить викторианских отца и мать. Сегодня мы страдаем от реакции на это. Молодёжь почти наверняка знает чересчур много, но я лично считаю, что это гораздо более безопасно, чем те условия, в которых росла я.

В чём именно заключается решение половой проблемы рас, я не знаю. Я знаю, что в иностранных государствах согласно британскому закону и, по-видимому, по немецкому и любому другому закону, человек, являющийся мусульманином, может иметь много жён. Мужчины любой национальности - американцы, британцы и представители любой другой национальности - всегда имели множество контактов. Из всей этой половой неразборчивости и из всех этих поисков ответа в конечном счёте возникает какое-то настоящее решение. Французы не получат его, так как французская нация является демонстрацией того, что "ум - убийца реального". Они такие реалисты, что часто забывают духовные, субъективные вещи, и это указывает на большой пробел во французском образе мысли. Их Сенат не проводит свои заседания под эгидой Божества, их масонские ордена не признают законы Великих Лож других стран, так как они не признают никакого Великого Архитектора Вселенной; а их планируемые половые отношения основаны на чисто утилитарной концепции, что в своей основе разумно, если только считать, что в мире нет ничего, кроме материальной жизни.

Сегодня, в 1947 году, мир охвачен половым сумасшествием. В Великобритании, США и всех других странах происходит множество разводов; молодёжь женится, считая, что если союз окажется несчастливым, его можно будет расторгнуть, и кто скажет, что они неправы? Незаконнорождённые дети, как результат военного психоза в каждой стране, является почти правилом, а не исключением. Там, где прошли армии, остались сотни тысяч незаконных детей. Церковь мечет громы и молнии против современных взглядов на брак и его опошления, но не предлагает никакого решения; католическая и епископальная церкви США и Великобритании стоят на той точке зрения, что если развод совершён, то любой следующий брак является развратом.

В связи с этим мне вспоминается, как мне захотелось посетить утренние причащения в одной небольшой церкви в Тёнбридж Уэллс, находившейся недалеко от нашей Главной квартиры в этом городе. Я пошла к ректору и попросила разрешения, потому что Англия маленькая страна, и моя личность там очень хорошо известна. Ректор сказал, что ему нужно получить разрешение от епископа; в этом разрешении было отказано; ректор пришёл ко мне и сообщил, что мне нельзя пойти причаститься. Я несколько минут смотрела на ректора, а потом сказала: "Если бы я не была разведена, мне можно было бы пойти к причастию, даже если бы я приехала из Америки, где пила коктейли, играла в карты, кутила и имела полдюжины любовников. Двадцать лет тому назад я получила развод с полного согласия епископов и священников в епархии, так как они знали факты, и всё же мне отказано посетить причащение - мне, которая старалась служить Христу с пятнадцати лет". В английской церкви что-то в корне неправильно. Что-то неправильно также в епископальной церкви здесь, так как епископ этой церкви сказал мне однажды: "Никогда не говорите мне, что такой-то человек разведён, потому что если я не знаю этого, это никому не приносит вреда, а если я узнаю об этом, тогда я должен отказать в причастии". Комментарии излишни.

Мы находимся на пути к решению половой проблемы. Каким оно будет, я не знаю, я не знаю, но я верю в врождённую здравость человечества и в развёртывание замысла Бога. Может быть, решение будет найдено благодаря правильному воспитанию в наших школах и правильному отношению родителей во всём мире к своим юным мальчикам и девочкам. Нынешнее отношение покоится на страхе, невежестве и умалчивании. Должно наступить время, когда воспитатели и родители обсудят факты жизни и регулирование отношений между полами открыто и прямо с молодыми людьми, и я вижу, что это время быстро приближается. Молодые люди очень здравые, но их невежество часто ввергает их в затруднения. Если они узнают факты - грубые, неприкрашенные факты - они будут знать, что им делать. Все эти глупые разговоры о том, что детей находят в капусте, или их приносят аисты и тому подобные подходы к половой проблеме, а их много, оскорбительны для человеческого разума, а ведь наша молодёжь разумна в очень высокой степени.

Лично мне хотелось бы видеть, как каждый мальчик и девочка в юном возрасте попадают к понимающему врачу, и он рассказывает им факты, как они есть. Я хотела бы, чтобы у молодого поколения возникло уважение к их функциям будущих родителей следующего поколения, и я хотела бы, чтобы сегодняшние отец и мать (здесь я обобщаю) предоставили бы молодым людям больше свободы разбираться в своих собственных проблемах. Мой опыт говорит, что им можно доверить это, если они знают. Средние мальчик и девочка естественно не испорчены и не пойдут на рискованные шаги, если они знают о существовании риска. Я хотела бы, чтобы половую проблему рассмотрел с мальчиками и девочками врач; чтобы она была рассмотрена с точки зрения родительских функций, с точки зрения опасности беспорядочных половых сношений плюс предупреждение относительно гомосексуализма, который является одним из величайших бед, с которыми сталкиваются мальчики и девочки сегодня. Если даны факты и дана ясная картина, то мы, как общее правило можем, довериться нашим молодым людям, но, откровенно говоря, я не положилась бы на родителей, главным образом потому, что они преисполнены страха и не доверяют своим детям.

Всё это имеет характер предварительных рассуждений, потому что в течение следующих нескольких лет я естественно должна была столкнуться с проблемой мальчиков и девочек. У меня три очень привлекательные дочери, и вокруг них начали собираться мальчики, так что теперь, кроме массы людей в моём офисе, я видела всё время в своём доме массу мальчиков, и именно там я научилась понимать и любить обе эти группы. Я уважаю, люблю и доверяю молодому поколению.

Примерно в это время мы переехали из Риджфилд Парк в Стамфорд, Коннектикут. Наш друг м-р Грехем Фелпс-Стокс имел пустой дом на Лонг Айленд Саунд и разрешил нам жить в нём бесплатно несколько лет. Этот дом был гораздо красивее и больше, чем в Риджфилд Парк, и лично мне он понравился. Я всегда вспоминаю утреннюю пору там. В верхнем этаже дома была одна большая комната, находящаяся над апартаментами прислуги внизу. В ней были окна, выходившие на три стороны, и там я жила и работала. С нами была Крейги, и хотя там приходилось делать ужасно много домашней работы, девочки стали старше и стали оказывать гораздо больше помощи по дому. Фостер и я обычно регулярно выезжали в Нью-Йорк на большую часть недели, так как за детьми могла присмотреть Крейги. Они уже вошли в подростковый возраст и исключительно хорошо выглядели, и мы решили, что совершенно невозможно отдать их в публичную школу. Население Стамфорда в то время было по большей части чужеземным и три очаровательные белокурые девочки были бы совершенно беззащитны против итальянских мальчиков, так как они постоянно преследовали бы их. Я изложила эту проблему одной своей богатой подруге, и она оплатила их обучение в Лоу Хейвард Скул. Это была частная школа для девочек из высших классов, и они посещали её до тех пор, пока мы не уехали из Стамфорда.

Я не могу вспомнить всех мальчиков, собиравшихся у нас. Двое из них всё ещё остаются нашими друзьями и иногда навещают нас, хотя они оба женаты и имеют свои семьи. Они и теперь иногда приходят и всегда каким-то образом создаётся та счастливая, глубоко прочувствованная атмосфера, которая устраняет всякое напряжение и позволяет нам оживить тесную дружбу, независимо от того, как давно мы видели их в последний раз. Других я забыла. Они пришли и ушли. У меня осталось яркое воспоминание о том, как я сидела ночами в своей комнате с тремя стеклянными окнами, следя за огнями автомашин, свидетельствовавшими о том, что мальчик отвозит девочку обратно домой. Это обычно очень досаждало моим дочерям, но я всегда чувствовала, что с психологической точки зрения, это правильно. Мать всегда знала, где были её девочки, с кем они были и когда возвращались домой, и я никогда не сожалела о своей настойчивой позиции в этом вопросе. Но я часто жалела о часах, оторванных от сна. Все три девочки никогда не давали мне настоящего повода для беспокойства и недоверия к ним; я хотела бы теперь, когда они все замужем и живут своими собственными домами, воспользоваться возможностью и сказать, какими они были здравыми, разумными, какими понимающими и добропорядочными.

Так пролетели годы. Годы с 1925 года по 1930 год были временем приспособления, трудностей, радостей и роста. О них мало что можно сказать. Это были просто заурядные годы - годы работы, учреждения, стабилизации Тайной Школы, опубликования книг Тибетца и собирания вокруг нас группы мужчин и женщин, которые были не только нашими верными друзьями, работавшими вместе с нами с тех пор и доныне, но и были преданы служению человечеству.

Мы редко выезжали летом, так как этот дом стоял у пролива и имел свой собственный пляж, и девочки могли здесь плавать и собирать моллюсков. Я набила руку в приготовлении супа с моллюсками. Благодаря любезности друга у нас была машина, и мы могли ездить в Нью-Йорк и куда нам вздумается. Практически каждое воскресенье мы принимали дома гостей и друзей, и в доме часто было двадцать-тридцать человек. Мы сочетали их как приходилось - молодых и пожилых, людей с положением и без всякого положения, и я считаю, что все хорошо проводили время. Мы готовили торт и пунш, чай и кофе, и всякий, кто бы он ни был, должен был делить наши домашние заботы, мыть посуду и прибирать гостиную, когда день был позади.

У нас были кошка и собака, обладавшие исключительно индивидуальными характерами. Собака была очень ценным полицейским псом, внуком Рин Тин Тина. Считалось, что он должен защищать нас и отпугивать бродяг, но от него не было никакого проку. Ему всё нравилось, и он всех бродяг приглашал к нам домой. Он был очень тонкого воспитания, очень сенситивным и легко возбудимым и должен был постоянно принимать препараты брома, чтобы держать свои нервы в порядке. В нём не было ни капли злобности и все обожали его. Кот никого не обожал, кроме меня. Это был огромный и совершенно великолепный кот-самец, которого мы подобрали беспризорным, когда он был ещё маленьким котёнком. Он ни с кем не разговаривал, кроме меня. Он отказывался входить в дом, если меня не было внизу, так что в конце концов Фостер соорудил лесенку из сада в окно моей спальни и сделал дыру в окне, чтобы он мог взбираться в мою комнату, и с того момента он был совершенно счастлив и никогда не пользовался никакой дверью и всегда поднимался по лесенке прямо на мою постель.

Работа быстро разрасталась в течение этих лет. Мой муж начал издавать журнал "Маяк", который действительно удовлетворил нужду и делает это и теперь. Я обычно даю шесть-восемь публичных лекций в год, и так как входная плата не взималась, я легко могла набрать аудиторию в тысячу человек. Однако, со временем мы пришли к выводу, что большинство людей, посещавших мои лекции, были попросту те, кого в Нью-Йорке называют "летунами". Они слоняются с одной бесплатной лекции на другую, невзирая на их темы, и не получают никакой реальной пользы от того, что слушают. Поэтому пришло время, когда мы решили брать плату за вход на мои лекции, пусть даже всего по двадцать пять центов. Аудитория немедленно сократилась наполовину, и это доставило нам большое удовлетворение. Те, кто приходили, делали это потому, что хотели слушать и учиться и с ними стоило говорить.

Я всегда любили читать лекции и в течение последних двадцати лет никогда не знала, что значит нервничать на трибуне. Я люблю людей и верю им и смотрю на аудиторию просто как на славную личность. Я считаю чтение лекций самой приятной вещью на свете и сегодня, лишённая этого по состоянию здоровья, рассматриваю это как одну из величайших потерь. Мой доктор не разрешает этого, да и мой муж ужасно беспокоится, поэтому я выступаю с лекцией теперь только на ежегодной конференции.

В начале этого периода я завязала дружбу, которая значила для меня больше, чем всё остальное на свете, за исключением моего брака с Фостером Бэйли. Эта подруга была сочетанием простоты, доброты и бескорыстия, и она принесла в мою жизнь такое богатство и красоту, о которых я и не мечтала. Семнадцать долгих лет мы шли по духовному пути вместе. Я отдавала ей всё свободное время, которое у меня находилось, и вечно пропадала у неё дома. Нам нравились одни и те же вещи, интересовали одни и те же ценности и идеи. У нас не было секретов друг от друга, и я знала всё, что она думала о людях, обстоятельствах и её окружении. Мне доставляет радость то, что в течение последних семнадцати лет своей одинокой жизни она не была совсем одинокой. Понимать её, стоять около неё, позволять ей говорить со мною свободно и ощущать проистекающую из этого опору - было единственной компенсацией, которую я могла уплатить ей за её бесконечную доброту ко мне. В течение семнадцати лет она снабжала меня одеждой, и вплоть до её смерти в 1940 году я никогда не покупала себе ни одного предмета одежды. Я до сих пор ношу одежду, которую она подарила мне. Все драгоценности, которые у меня есть, подарила мне она. Когда я приехала в эту страну, я привезла с собой прекрасные кружева и драгоценности, но всё это пришлось продать, чтобы оплатить счета бакалейщика, и она позаботилась о том, чтобы кое-что из этого было возвращено. Она оплатила обучение девочек в школе и всегда оплачивала наши поездки в Европу и Великобританию и обратно. Мы были так близки, что если я заболевала, она тут же узнавала об этом. Я помню, как однажды несколько лет тому назад я заболела в Англии, и через несколько часов я получила от неё телеграфом пятьсот фунтов, так как она узнала, что я больна и мне могут понадобиться деньги.

Наша телепатическая взаимосвязь была совершенно необычной и продолжалась даже после её смерти. Когда после её кончины в её семье случались разные события, она телепатически обсуждала их со мной. Хотя я не могла знать о них, впоследствии я обнаруживала, что всё происходило именно так, и я даже сегодня очень часто нахожусь в контакте с ней. Она обладала очень глубоким знанием Вневременной Мудрости, но она боялась людей, боялась быть неправильно понятой, боялась, что люди любят её из-за её денег, и вообще глубоко боялась жизни. Я думаю, что я оказалась полезной ей в этом отношении, так как она уважала моё мнение и часто обнаруживала, что оно совпадает с её. Я играла для неё роль отдушины. Она знала, что может сказать мне всё, что угодно, и что дальше меня это не пойдёт. Даже умирая, она помнила обо мне, и всего за несколько дней до её смерти я получила от неё письмо, которое с трудом прочла, и в котором она писала о себе. Письмо отправил за неё кто-то другой. Одна из вещей, которую я ожидаю впереди, когда перейду по ту сторону черты, это встреча с ней, ожидающей меня, потому что она обещала мне это. Мы прекрасно провели время вместе, когда она была на земле. Мы хохотали и смеялись над одними и теми же вещами. Мы любили одни и те же цвета, и я часто спрашиваю себя: чем в прошлом я заслужила себе такую подругу в настоящем?

Дважды в год она обычно ездила в магазин и покупала мне восемь-девять платьев, в точности зная, какие вещи я люблю и какие цвета мне подходят; и дважды в год, получив коробки с этими прекрасными одеждами, я подходила к своему шкафу и вынимала эквивалентное количество прошлогодних платьев и посылала их личным подругам, которые, как я знала, находились в стеснённых обстоятельствах. Я не сторонник накопления вещей для личного пользования, и я знаю, что это значит - нуждаться в каком-нибудь платье или костюме и не быть в состоянии приобрести его. Нищета среди представителей высших классов, которые должны поддерживать определённый внешний вид, есть гораздо более горький опыт, чем многие другие разновидности опыта. Они не любят принимать милостыню и не могут ходить повсюду и попрошайничать, но их можно склонить принять то, в чём они нуждаются, от кого-то другого, например, от того, кто напишет так как я: "Мне только что подарили массу новых платьев, и я просто не в состоянии носить всё, что имею. У меня появится чувство жадности, если я буду цепляться за всю эту одежду, поэтому я посылаю вам парочку платьев, и вы очень обяжете меня, приняв их". Таким образом, радость, которую приносили эти красивые и хорошо сшитые вещи, нужно адресовать моей подруге, а не мне.

Мне трудно говорить так, как я привыкла, о людях, которые значат для меня больше всего. Особенно я чувствую это в данном случае и больше всего в случае моего мужа Фостера Бэйли. Мы обсудили этот вопрос и решили, что невозможно поместить в автобиографию то, что я хотела бы сказать.

Нам встретилась также другая интересная дружба; она имела некоторые важные следствия - следствия, которые скорее всего дадут о себе знать не в этой жизни, а в следующей. В Нью-Йорке есть клуб, который называется Клубом Знати. Однажды один член Клуба попросил меня спуститься вниз и послушать речь великого князя Александра. Он был сыном одного из русских царей и шурином покойного царя Николая. Я пошла больше из любопытства, чем по какой-либо другой причине, и попала в комнату, битком набитую всей элитной знати и королевского рода, собравшейся в то время в Нью-Йорке. Вскоре все мы встали, когда великий князь подошёл и сел в кресло на сцене. Когда все мы снова уселись, он очень серьёзно оглядел нас и потом сказал: "Я прошу вас на минуту забыть о том, что я великий князь, потому что я хочу поговорить с вами о ваших душах". Я была сильно удивлена, а после его выступления я повернулась к своей подруге, баронессе ....., и сказала: "Это забавно, что великий князь вступил в контакт с жителями этой страны, которые не заботятся о том, великий он князь или нет, а будут судить о нём по тому, что он собой представляет и по его выступлению". На том всё закончилось, и я больше не думала об этом.

На следующее утро, когда я была в своём офисе, позвонил телефон и чей-то голос сказал: "Его Императорское Высочество был бы рад, если г-жа Бэйли будет в отеле Ритц в одиннадцать часов". Поэтому г-жа Бэйли была в отеле в одиннадцать часов. Меня встретил в фойе секретарь великого князя. Он усадил меня, торжественно взглянул на меня и сказал: "Чего вы хотите от великого князя, г-жа Бэйли?" Я удивлённо взглянула на него и сказала: "Ничего. Я не представляю, зачем меня пригласили". "Но, - сказал м-р Румянов, - великий князь сказал, что вы хотите видеть его". Тогда я сказала ему, что не добиваюсь встречи с великим князем и не представляю себе, чего он хочет от меня. Я сказала ему, что присутствовала на выступлении великого князя и высказала своей подруге пожелание, чтобы он встретился с определёнными людьми. Тогда м-р Румянов повёл меня наверх в номер великого князя, и когда я приветствовала его и была усажена, он спросил меня, что он может сделать для меня. Я ответила: "Ничего". Затем я продолжала, что в Америке есть люди вроде г-жа дю Пон Ортиз, которые придерживаются тех же мнений, что и он, они имеют прекрасные дома и редко посещают лекции; и что я выразила надежду, что он, возможно, захочет встретиться с ними. После этого он заверил меня, что сделает всё, о чём я попрошу, а затем сказал: "Давайте теперь поговорим о серьёзных вещах". Мы провели примерно час, беседуя о духовных вещах и о необходимости любви в мире. Он только что опубликовал книгу под названием "Религия любви" и был заинтересован тем, чтобы она получила возможно более широкое распространение.

Вернувшись к себе в офис, я позвонила Алисе Ортиз и сказала ей, чтобы она приехала в Нью-Йорк и устроила ленч в честь великого князя в отеле "Амбассадор". Она решительно отказалась. Я столь же решительно убеждала её согласиться. Она приехала и устроила официальный завтрак. Посреди ленча м-р Румянов повернулся ко мне и спросил: "Кто вы такая, г-жа Бэйли? Мы не смогли ничего разузнать о вас". Я заверила его, что меня это не удивляет, потому что я никто - просто американская гражданка английского происхождения. Он покачал головой, по-видимому, совсем сбитый с толку, и сказал мне, что великий князь будет рад сделать всё, что я захочу.

Это было началом подлинной дружбы, которая длилась до смерти великого князя и позже. Он постоянно приглашал Фостера и меня в гости в Вальми на несколько дней. У нас происходили длинные интересные разговоры. Одной из вещей, которую, по моему мнению, мы оба глубоко осознали в этой дружбе, было то, что под своей кожей все мы сходны, и что будь вы королевской крови или человеком самого низкого социального положения, мы имеем те же симпатии и антипатии, те же боли и печали, те же источники счастья и то же побуждение духовно двигаться вперёд. Великий князь был убеждённым спиритуалистом, и мы очень увлекательно проводили время, устраивая небольшие сеансы в огромной гостиной Алисы.

Однажды во второй половине дня м-р Румянов позвонил моему мужу и спросил, свободны ли мой муж и я сегодня вечером, и если да, то не согласимся ли мы сопровождать великого князя в два места, где он должен выступить. Мы были рады сделать это, и поехали вместе с ним, куда ему было угодно, а после его выступления ограждали его от охотников за автографами. На обратном пути в отель великий князь вдруг повернулся ко мне и сказал: "Г-жа Бэйли, если бы я сказал вам, что я тоже знаю Тибетца, будет ли это что-нибудь значить для вас?" "Да, сэр, - сказала я. - Это значило бы очень много". "Ну что ж, - ответил великий князь, - в таком случае вы понимаете этот треугольник - вы Фостер и я". Это был, по-моему, последний раз, когда я видела его. Вскоре после этого он уехал на юг Франции, а мы поехали в Англию.

Пару лет спустя однажды около 6.30 утра я сидела в постели и читала, как вдруг к моему удивлению, вошёл великий князь, одетый в тёмносинюю пижаму, которую он часто носил. Он взглянул на меня, улыбнулся, помахал рукой и исчез. Я пошла к Фостеру и сказала ему, что великий князь умер. Так и оказалось. На следующий день в газетах я увидела некролог. Покидая Америку, он подарил мне свою фотографию, конечно с автографом, и примерно через год она исчезла. Она совсем пропала, и поскольку его больше не было в живых, я очень сожалела о пропаже и была уверена, что её стащил какой-нибудь охотник за фотографиями. Несколько лет спустя, идя вниз по Сорок Третьей Стрит в Нью-Йорке, я внезапно увидела великого князя, который шёл по направлению ко мне. Он улыбнулся и прошёл мимо, а когда я поднялась в свой офис, то увидела, что у меня на столе лежит утерянная фотография. Очевидно, между великим князем, Фостером Бэйли и мною была тесная связь на духовном уровне. В какой-нибудь следующей жизни мы узнаем причину контакта в этой жизни и установившейся дружбы и понимания.

На жизнь следует смотреть не как на изолированное событие, а как на эпизод в серии жизней. То, что осуществляется сегодня, друзья и семья, с которыми мы связаны, качества, характер и темперамент, который мы обнаруживаем - всё это просто указывает на итог прошлого. То, чем мы будем в следующей жизни, будет результатом того, чем мы были, и что мы делали в этой жизни.

Эти годы были заполнены делами. Девочки взрослели и вокруг них вились мальчики. Школа неуклонно росла и внутри меня появилось ощущение уверенности и осознания, что я нашла работу, о которой говорил мне К.Х. в 1895 году. Доктрина реинкарнации и Закон причины и следствия разрешили проблемы моего сомневающего ума. Иерархия была известна мне. Я имела привилегию вступать в контакт с К.Х. когда мне было нужно, так как мне можно было доверять в том отношении, что я буду держать дела моей личности в стороне от Его Ашрама и, следовательно, в мире. Признание книг Тибетца в мире неуклонно росло. Я сама написала несколько книг, которые встретили хороший приём, и я написала их с целью доказать, что можно выполнять так называемую психическую работу, такую, как моя работа с Тибетцем, и всё же сохранять свои собственные мозги и быть разумным человеческим существом. Благодаря книгам и росту числа членов Школы, Фостер и я приходили в контакт со всё большим числом людей во всём мире. Потоком сыпались письма с вопросами, с просьбами о помощи или с требованием, чтобы мы учредили группу в той или иной стране.

Я всегда придерживалась той теории, что наиболее глубокие и наиболее эзотерические истины можно было бы провозглашать во всеуслышание перед широкой публикой, и если имеется внутренний механизм духовного распознавания, то не может быть причинён никакой вред. Поэтому клятвы о сохранении тайны становятся бессмысленными. Никаких тайн нет. Есть только изложение истины и её понимание. В умах широкой публики царила большая путаница в связи с эзотеризмом и магией. Магия - это способ работы на физическом плане с субстанцией и материей, энергией и силой, чтобы создать формы, посредством которых жизнь может выразить себя. Эта работа опасна, поскольку она имеет дело с элементальными силами, и даже чистый сердцем нуждается в защите. Эзотеризм - это в действительности наука о духе. Он касается живого, духовного, жизненного принципа, находящегося в каждой форме. Он устанавливает единство как в пространстве, так и во времени. Он продвигает и осуществляет План под углом зрения стремящегося и является наукой о Пути, он инструктирует человека относительно техник грядущего сверхчеловечества и таким способом позволяет ему утвердиться на Пути более высокой эволюции.

Постепенно развёртывалась учебная программа Школы. Мы поддерживали работу, и всё ещё поддерживаем её в текущем состоянии, с целью удовлетворения меняющихся нужд, и мы постепенно накапливаем штат обученных людей для надзора за работой. Пятнадцать лет тому назад (в 1928 году) мы переехали в нашу нынешнюю Главную квартиру Тайной Школы, корпорации Люцис Траст, организации Доброй Воли и издательства Люцис Паблишинг Компани. Начав с маленькой горстки учащихся, мы сейчас имеем целый ряд духовных проектов, посвящённых служению человечеству, бесприбыльных и охватывающих весь мир, осуществление которых сделали возможным учащиеся Тайной Школы.


Загрузить еще?
   
 





 

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста,
которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

  электронная библиотека © rumagic.com