Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского читать книгу онлайн, читать бесплатно.

на главную страницу  Контакты  реклама, форум и чат rumagic.com  Лента новостей




страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57
»

вы читаете книгу

Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского

I

Когда в 1502 г. герцогиня Бретонская и дважды королева Франции Анна задумала соединить прах своих покойных родителей в мавзолее, достойном того уважения, что она к ним питала, она поручила создать такой мавзолей высокодаровитому бретонскому мастеру Мишелю Коломбу, о котором, впрочем, до нас дошло немного сведений. Анне тогда было двадцать пять лет. Её отец, герцог Франциск II почил в Куероне за четырнадцать лет до этого, 9 сентября 1488 г., пережив свою вторую супругу Маргариту де Фуа, мать королевы Анны, всего на шестнадцать месяцев — та окончила свои дни 15 мая 1487 г.

Мавзолей, работа над которым началась в 1502 г., был готов в 1507 г. Его общий замысел принадлежал Жану Перреалю, а скульптуры, превратившие мавзолей в один из замечательнейших шедевров эпохи Ренессанса — творение рук Мишеля Коломба, которому помогали племянник Гильом Реньо и Жан де Шартр, «его ученик и слуга», — впрочем, участие последнего под вопросом. Из письма, написанного 4 января 1511 г. Жаном Перреалем секретарю Маргариты Бургундской по поводу работ, которые та распорядилась провести в часовне города Бру, мы узнаём, что «в течение пяти лет Мишелю Коломбу нужно было выплачивать и выплачивалось по XX экю в месяц. За скульптурные работы ему было выдано 1200 экю, а вся усыпальница стоила 560 ливров»[380].

Маргарита Бретонская и Франциск II пожелали быть похороненными в церкви кармелитов в Нанте, поэтому Анна распорядилась соорудить в ней мавзолей, который стал называться усыпальницей кармелитов (Tombeau des Carmes). Под этим именем он сегодня и известен. Мавзолей оставался на своём месте до Революции, когда церковь кармелитов продали как национальное достояние. Мавзолей тогда вынесли, и он тайно хранился у одного любителя искусства, взявшего на себя труд спасти шедевр от революционного грабежа. После всех потрясений мавзолей в 1819 г. поместили в соборе св. Петра в Нанте, где мы можем им любоваться по сей день. Когда 16–17 октября 1727 г. Мелье, мэр Нанта, по приказу короля вскрыл сводчатую гробницу, сооружённую в пышном мавзолее, там оказалось три гроба: Франциска II, Маргариты Бретонской, его первой супруги, почившей 25 сентября 1449 г., и Маргариты де Фуа, второй супруги герцога — матери королевы Анны. Там же находился ларец, а в нём ковчежец из «чистого беспримесного золота»[381] в виде яйца, увенчанного королевской короной, и с надписью из искусно выписанных букв. В ковчежце хранилось сердце Анны Бретонской, чьё тело покоится в базилике Сен-Дени.

Среди описаний усыпальницы, оставленных самыми различными авторами, есть и очень подробные. Мы будем пользоваться преимущественно рассказом брата Матиаса де Сен-Жан, кармелита из Нанта, опубликованном в XVII в.[382]

«Редкостной вещью, достойной всяческого восхищения, — пишет Матиас де Сен-Жан, — представляется мне усыпальница, воздвигнутая в центре церкви отцов кармелитов. Эта усыпальница, по всеобщему мнению, одна из самых прекрасных и удивительных на свете, поэтому я приведу её отдельное описание, чтобы удовлетворить любопытство всех, кто желает об этом знать.

Почитание, которое в давние века герцоги Бретонские выказывали святой Деве, покровительнице Ордена кармелитов и этой церкви, в частности, а также симпатии, которые они испытывали к кармелитам вообще, навели их на мысль выбрать себе место захоронения именно здесь. Свидетельством набожности королевы Анны и её любви к этой церкви стал прекрасный памятник, который она воздвигла в честь своего отца Франциска II и матери Маргариты де Фуа.

Усыпальница имеет форму прямоугольника восьми футов в ширину и четырнадцати в длину. Сделана она из чистого белого и чёрного итальянского мрамора, порфира и алебастра. Корпус усыпальницы поднят над полом (le plan, le sol) церкви на высоту шести футов. С двух сторон у неё по шесть ниш, каждая высотой в два фута, с полом из тщательно обработанного порфира и с пилястрами из белого мрамора. Всё это выполнено с учётом необходимых архитектурных пропорций и правил и украшено моресками (moresques, arabesques) очень тонкой работы. В двенадцати нишах фигуры двенадцати апостолов из белого мрамора. Каждый апостол в своей особой позе и с орудиями своих мученических страстей. Подобным образом украшены и две другие стороны, обе разделенные на две одинаковые ниши. В нишах, что ближе к главному алтарю церкви, фигуры св. Франциска Ассизского и св. Маргариты, покровителей похороненных здесь герцога и герцогини. В нишах на противоположной стороне фигуры Карла Великого и св. Людовика, короля Франции. Под этими шестнадцатью нишами на усыпальнице круглые углубления диаметром в четырнадцать дюймов, дно которых имеет форму раковины и высечено из белого мрамора. Во всех углублениях фигурки плачущих людей в траурных одеждах и в самых различных позах. На эти фигурки мало кто обращает внимание, но знатоки их ценят.

Усыпальница накрыта цельной плитой (la masse du tombeau) из чёрного мрамора, которая возвышается над ней на восемь дюймов, образуя со всех сторон как бы карниз, служащий антеблементом и украшением. На камне лежат две фигуры из белого мрамора, каждая длиной в восемь футов. Одна из них представляет герцога, другая — герцогиню в соответствующих одеяниях и коронах. Трое ангелов из белого мрамора в три фута каждый поддерживают квадратные подушки под головами у герцога и герцогини. Кажется, что те совсем без сил, и ангелы их оплакивают. У ног герцога лежит изображённый в натуральную величину лев с бретонским гербом на гриве (jube, criniére), у ног герцогини — борзая, на шее у которой чрезвычайно искусно выполненный герб дома Фуа.

Но самое удивительное в усыпальнице — четыре фигуры основных Добродетелей высотой в шесть футов, выполненные из белого мрамора. Они так хорошо вырезаны, так хорошо расставлены, так естественно выглядят, что и местные жители, и туристы утверждают в один голос, что лучше не найти ни среди античных статуй Рима, ни среди современных статуй Италии, Франции или Германии. В правом от входа углу располагается Справедливость, в правой поднятой руке она держит меч, в левой — книгу и весы, на голове у неё корона. Одета Справедливость в панбархат и меха. Все это символы знания, объективности, строгости и величия, свойственных этой добродетели.

Напротив, с левой стороны — фигура Благоразумия с двумя лицами, смотрящими в разные стороны: лицом длиннобородого старца и лицом молодой женщины. В правой (левой) руке у Благоразумия выпуклое зеркало, в которое оно созерцает себя, в левой (правой) — циркуль. У ног Благоразумия змей. Всё это символы рассудительности и мудрости, которыми наделена данная добродетель.

В правом углу сверху фигура Храбрости (букв. Силы, Force) в кольчуге и шлеме. В левой руке Храбрость держит башню. Из трещин башни выползает змей (дракон), которого она душит правой рукой. Налицо символ могущества, с помощью которого эта добродетель справляется с жизненными невзгодами, противостоя им или терпеливо снося их последствия.

На противоположной стороне — фигура Умеренности в длинном, подпоясанном верёвкой платье. В правой руке у неё часы, в левой — узда, символ упорядочения и сдержанности (Умеренность упорядочивает и сдерживает человеческие страсти)».

Похвалы, которые расточает Матиас де Сен-Жан стражам при прахе Франциска II — четырём основным добродетелям Мишёля Коломба[383], — на наш взгляд, вполне заслужены. «Эти четыре статуи, — пишет де Комон[384], — замечательны своим изяществом и простотой. Ткань передана с редким мастерством, и в каждой фигуре угадывается яркая индивидуальность, при том, что все четыре одинаково благородны и прекрасны».

В дальнейшем мы намереваемся более подробно изучить эти статуи — образцы чистейшей символики и хранители древней традиции и ведения.

II

За исключением Справедливости, основные добродетели изваяны без своих странных атрибутов, придающих древним фигурам загадочность. Под давлением более реалистических представлений символика изменилась: Отказавшись от какой бы то ни было идеализации, скульпторы и художники предпочитают подчиняться законам натурализма. Они изображают символические атрибуты со всей возможной точностью, облегчая тем самым идентификацию аллегорических персонажей. Однако, совершенствуя свои приёмы и приближаясь к современным способам выражения, они неосознанно наносят смертельный удар традиционным истинам. Дело в том, что древние знания, передаваемые через различные эмблемы, используют скрытый или Дипломатический язык и несут в себе двойное значение: одно видимое, понятное всем (экзотерическое) и другое тайное, доступное лишь посвящённым (эзотерическое). Приземляя символ, ограничивая его обычными, строго определёнными и чисто внешними функциями, исключая всякие сопутствующие идеи, полутона, мы лишаем его этого двойного значения, лишаем второго образа, который как раз и составляет его познавательную ценность и несёт основную нагрузку. Древние художники представляли Справедливость, Фортуну, Любовь с завязанными глазами. Хотели ли они этим подчеркнуть их слепоту? Нельзя ли в повязке на глазах обнаружить довод в пользу того, сколь необходима искусственная темнота? Важно, что эти фигуры, связываемые обычно с перипетиями человеческого существования, выражают, кроме того, традиционное знание. Нетрудно заметить даже, что тайный смысл проявляет себя с большей очевидностью, чем смысл прямой и поверхностный. Когда поэты рассказывают, что Сатурн, отец богов, пожирает своих детей, люди обычно, вслед за Энциклопедией, полагают, что «эта метафора характеризует эпоху, общественные установления того времени, которые в конечном итоге оказываются гибельными для тех, кому они должны были принести благо». Но если мы заменим эти общие рассуждения на достоверные факты, лежащие в основе легенд и мифов, нам сразу откроется сияющая и очевидная истина. Герметическая философия учит, что Сатурн, символически представляющий первый земной металл, который порождает все другие, также их единственный природный растворитель. А так как любой растворённый металл уподобляется растворителю и теряет свои свойства, вполне логично утверждать, что растворитель «съедает» металл, совсем как мифологический старик пожирает своё потомство.

Можно привести множество примеров смысловой двойственности традиционной символики. Но и этого одного достаточно, дабы показать, что, кроме морального и христианскогоe толкования основных добродетелей, существует и другое, тайное, мало кому известное, связанное с областью внутренних свойств и древних знаний. Так мы обнаруживаем скреплённый одними и теми же эмблемами плодотворный и гармонический союз науки и религии, который не желают признавать и замышляют на веки вечные разорвать современные скептики.

«Тема основных добродетелей, — справедливо замечает Поль Витри[385], — возникла в XIII в. в готическом искусстве. Но если у нас число, порядок и атрибуты добродетелей зачастую менялись, в Италии их определили раз и навсегда на начальном этапе, ограничив тремя богословскими (trois Vertus théologales): Верой, Надеждой, Любовью — или чаще так называемыми четырьмя основными добродетелями (quatre Vertus cardinales): Справедливостью, Благоразумием, Храбростью, Умеренностью. Очень рано фигурами, представляющими эти добродетели, стали украшать склепы и усыпальницы.

Характеристики этих Добродетелей, по-видимому, мало менялись со времени Орканьи и его золотой дарохранительницы Святого Михаила, выполненной в середине XIV в. Справедливость с мечом и весами такой же и осталась. Основной атрибут Благоразумия — змей; иногда к нему добавляли одну или несколько книг, позднее — зеркало. Также почти с самого начала, руководствуясь идеей, сходной с идеей Данте, давшего Благоразумию три глаза, средневековые художники и скульпторы изображали эту Добродетель двуликой. Умеренность иногда вкладывает в ножны меч, но чаще всего она держит два сосуда, как бы смешивая воду и вино: это просто-напросто символ трезвости. И наконец у Храбрости атрибуты Самсона. Она вооружена щитом и палицей. Иногда у неё на голове львиная шкура, а в руках диск, символизирующий мир. В ряде случаев — и это последний её атрибут, по крайней мере, в Италии — она держит колонну или её обломок…

Впрочем, в отсутствие архитектурных памятников их роль в распространении итальянских типов Добродетелей берут на себя рукописи, книги, гравюры, которые передают это знание таким людям, как Коломб, наверняка ни разу не побывавший в Италии. На серии итальянских гравюр конца XV в., известных под названием Игра в карты по-итальянски, среди представителей различных сословий, среди Муз, античных богов, свободных Искусств и т. д. мы обнаруживаем фигуры Добродетелей — у них как раз те самые атрибуты, которые мы упомянули. Здесь перед нами очень любопытный образец картинок, которые могли привезти из своих путешествий люди типа Перреаля и которые распространялись по мастерским, снабжая художников новыми темами, а впоследствии способствуя выработке нового стиля.

Впрочем, этот символический язык без труда воспринимался и у нас; ведь он полностью соответствовал аллегорическому духу пятнадцатого столетия. Чтобы отдать себе в этом отчёт, достаточно вспомнить Роман о Розе и всю ту литературу, для которой он послужил эталоном. Художники-миниатюристы обильно иллюстрировали эти произведения, и французское искусство знало аллегорические изображения не только Естества, Любовных утех и Лицемерия, но и Добродетелей, хотя во Франции эта тема использовалась не так часто, как в Италии».

Не отрицая полностью итальянского влияния на великолепные фигуры усыпальницы кармелитов, Поль Витри указывает на новый, собственно французский колорит, который Мишель Коломб придал итальянским элементам, привнесённым Жаном Перреалем. «Даже если Перреаль и Коломб заимствовали исходную идею у создателей итальянских гробниц, — пишет наш автор, — они внесли в разработку темы основных Добродетелей своё». Так, «вместо двух чаш, с которыми Умеренность, как правило, изображали итальянцы, у Коломба она держит часы и узду. Храбрость в кольчуге и шлеме держит вместо колонны башню — что-то вроде донжона с бойницами, откуда она с силой выхватывает сопротивляющегося дракона. Мы не встречали ничего подобного ни в Риме, ни во Флоренции, ни в Милане, ни в Комо (на южных воротах собора)».

Нетрудно распознать в Нантском надгробном памятнике, чтó сделал Перреаль и чтó Коломб, труднее определить, до каких пределов распространялось личное влияние и воля заказчицы. Нельзя поверить, будто за те пять лет, пока создавалось столь дорогое её сердцу произведение искусства, она никак их не проявляла. Знала ли королева Анна, которую народ, в простодушии своём привязанный к своей обаятельной правительнице, звал «доброй герцогиней в деревянных башмаках», об эзотерическом смысле фигур на усыпальнице, воздвигнутой в честь её родителей? На этот вопрос мы скорее ответили бы положительно. Биографы утверждают, что королева Анна была очень образованной женщиной, наделённой живым умом и замечательной прозорливостью. Она владела большой по тем временам библиотекой. «Я отыскал, — пишет Леру де Ленси[386], — один-единственный документ, касающийся библиотеки, собранной Анной Бретонской (Расходная книга за 1498 г.), согласно которому в этой библиотеке хранились как рукописи, так и печатные книги на латинском, французском, итальянском, греческом и древнееврейском языках». Тысяча сто сорок томов, которые Карл VIII забрал в Неаполе, он передал королеве. Возможно, кое-кто удивится, что в библиотеке королевы встречались труды на греческом и древнееврейском языках, не надо, однако, забывать, что эта незаурядная женщина выучила их оба. По отзывам мы знаем, что она любила общаться с дипломатами, причём говоря на их родных языках, — значит, она знала их много, а также разбиралась в герметической кабале (весёлой науке, gay-sçavoir или двойном ведении, double science). Встречалась ли она с известными учёными своего времени и, в частности, с алхимиками? Сведений на этот счёт у нас нет, хотя трудно объяснить, как на большой камин в гостиной особняка Лальмана попали горностай Анны Бретонской и дикобраз Людовика XII, если они — король и королева — не посещали философскую обитель в Бурже. Как бы то ни было, личное состояние Анны Бретонской было весьма значительным. Почти неисчерпаемый запас её сокровищ составляли ювелирные изделия, золото в слитках, драгоценные камни. С такими богатствами ей легко было проявлять щедрость, молва о которой вскоре пронеслась повсюду. От хронистов мы узнаем, что Анне Бретонской ничего не стоило одарить бриллиантом бедного менестреля, который некоторое время развлекал её своим искусством. Для своей ливреи королева выбрала герметические цвета: чёрный, жёлтый и красный, но после смерти Карла VIII она ограничивалась двумя крайними цветами Делания: чёрным и красным. И наконец она была первой королевой Франции, которая, решительно порвав с обычаем, носила чёрный траур по своему первому супругу, тогда как до неё королевы ходили в таких случаях в белом.

III

Первой из четырёх мы рассмотрим статую Справедливости с её атрибутами: львом, весами, мечом. Кроме эзотерического смысла этих атрибутов, в корне отличающегося от смысла сугубо морального, который обычно с ними связывают, у фигуры, выполненной Мишелем Коломбом, есть и другие приметы, свидетельствующие о тайной стороне этого образа. В анализе подобного рода нельзя пренебречь ни одной деталью, сколь бы незначительной она ни казалось. Так, горностаевая мантия Справедливости оторочена розами и жемчугом. На Справедливости к тому же герцогская корона — можно подумать, что чертами лица статуя походит на Анну Бретонскую. У меча, который она держит в руках, на головке эфеса — солнце, испускающее лучи. И наконец, главная её особенность в том, что она предстаёт перед нами разоблачённой (dévoilée). Пеплум, покрывавший её целиком, соскользнул вниз, к локтям, как бы накладываясь на нижнюю часть мантии. Меч вытащен из кожаных ножен, которые повисли на его железном острие [XXXVII].


XXXVII. Нантский собор. Гробница Франциска II. Справедливость (XVI в.).


Справедливость по сути своей сопряжена с требовательностью, а поиск и обнаружение истины заставляют её являться людям в свете своей правоты, и наполовину спущенное покрывало (voile) должно обнажать тайную сущность второго образа, умело скрытого за очертаниями и атрибутами первого. Этот второй образ — образ Философии.

Во времена Древнего Рима словом peplum (греческое πέπλος или πέπλα) называли вышитое покрывало статуи Минервы, дочери Юпитера, единственной богини, рождение которой было связано с чудом. Легенда гласит, что она в полном боевом вооружении вышла из мозга (elle sortit tout armée du cerveau) отца, главного олимпийского божества, приказавшего Вулкану расколоть ему голову топором. Отсюда её эллинское имя Афина — 'Αθηνά, образованное из частицы ά, выражающей отрицание, и слова τιθήνη (nourrice, mère, кормилица, мать), что означает рождённая без матери. Олицетворение Премудрости (Sagesse) и Ведения (Connaissance), Минерва рассматривается как божественная мысль, созидательница (créatrice), воплощённая в естестве, скрытая в нас и во всём, что нас окружает. Но вернёмся к женскому одеянию, женскому покрывалу (voile de femme, κάλυμμα) — это слово даёт нам другое объяснение символического пеплума. Κάλυμα происходит от καλύπτω (couvrir, envelopper, cacher, покрывать, окутывать, прятать), от которого образовались также κάλύξ (бутон розы, цветок) и Καλυψώ — Калипсоf, имя нимфы, царицы (reine) мифического острова Огигия, который эллины называли 'Ωγύγιος, что близко к 'Ογυγια со значением древний и великийg. Мы пришли, таким образом, к мистической розе, цветку Великого Делания, более известному как философский камень. Теперь становится видна связь между покрывалом и розами или украшавшим меховую одежду жемчугом, так как этот камень называли ещё драгоценной жемчужиной (Margarita pretiosa). «Альциат, — пишет Ноэль, — представляет Справедливость в виде девы в золотой короне, белой тунике и просторном пурпурном одеянии. Взгляд её ласков, и весь облик скромен. На груди у девы богатое украшение — символ её бесценной сущности, а левой ногой она попирает квадратный камень». Двойную природу Магистерия, его краски, высокую ценность кубического камня — основу всей нашей Философии, сокрытой для непосвящённых в образе Справедливости (Justice), лучше не выразить.

Философия наделяет того, кто посвящает себя ей, исследовательским даром. Философия позволяет проникнуть в глубинную суть вещей, она как бы рассекает их мечом, выявляя присутствие spiritus mundi[387], о котором упоминают классические авторы. Центр spiritus mundi — солнце, чьим лучам он обязан своими свойствами и своим движением. Философия также приобщает к пониманию общих законов, правил, ритма и меры, которые соблюдает естество, создавая, развивая и совершенствуя всё, что сотворено (об этом говорят весы). И наконец, благодаря Философии стало возможным приобретать знания через наблюдения, размышление, веру, через изучение письменных источников (поэтому другой её атрибут — книга). Те же самые атрибуты Философии свидетельствуют, кроме всего прочего, об основных стадиях Делания и о необходимости ручной (manuel) работы для Адепта, желающего получить достоверное доказательство того, что его труд опирается на прочную основу. Без практических изысканий, без частых многократных экспериментов легко сбиться с пути, тем более, что даже лучшие книги, повествующие о нашей науке, тщательно таят от непосвящённых её основные принципы и способы их применения, а также сведения об исходных материалах и о продолжительности той или иной операции. Следовательно, если человек претендует на звание Философа, но не желает трудиться (labourer) не покладая рук, боится запачкаться, боится усталости и расходов, он всего лишь тщеславный невежда и наглый обманщик. «Я вряд ли погрешу против истины, — замечает Огюстен Тьерри, — если скажу, что ни наслаждения бренного мира, ни богатства, ни даже здоровье ничего не стоят по сравнению с беззаветной преданностью науке». Деятельность Мудреца нельзя оценивать чисто умозрительными результатами, Адепт добывает доказательства, трудясь у печи, наедине с самим собой, в тиши лаборатории. Адепт не прибегает ни к рекламе, ни к пустому разглагольствованию, его задача заключается во внимательном изучении различных реакций и явлений, в пристальном и упорном наблюдении за ними. Тот, кто поступает иначе, рано или поздно убедится в правоте Соломона, сказавшего (Прит. 21:25): «Алчба ленивца убьёт его, потому что руки его отказываются работать». Настоящего учёного трудности не остановят, он не боится страданий, потому что знает: они — плата за знание. Только страдания дают возможность «разуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их» (Прит. 1:6).

Что же касается практического смысла придаваемых Справедливости атрибутов, связанных с герметической работой, опыт свидетельствует, что меч (glaive) выражает силу универсального Духа, последний же соотносится с солнцем, постоянно животворящим и преображающим телесные сущности. Дух — единственный катализатор последовательных метаморфоз изначальной материи (matière originelle) — основы Магистерия. Действием духа Ртуть превращается в Серу, Сера в Эликсир, а эликсир в Лекарство, именуемое Короной Мудреца (Couronne du sage), и это тройное превращение (mutation) подтверждает истинность тайного учения к вящей славе счастливого создателя этого снадобья. Пылающий (ardent) приращённый (multiplié) Сульфур (Сера), то есть философский камень, для Адепта наивысший знак верховной власти и Мудрости — всё равно что тиара (trirègne) для папы или корона для монарха.

Мы уже несколько раз объясняли смысл выражения открытая книга (livre ouvert), проявляющийся в полном растворении металла, который, очистившись от примесей и отдав свою Серу, называется тогда открытым. Здесь, правда, следует сделать одну оговорку. Обозначая словом liber вещество, обладающее свойствами растворителя, Мудрецы подразумевали книгу закрытую (livre fermé) — общий символ всех грубых тел, всех минералов и металлов в том виде, в каком промышленность поставляет (livre) их на рынок. Таким образом, закрытой или запечатанной (scellé) книгой герметически выражают руду, извлечённую из рудников, и металлы после плавки. Тела же, подвергнутые алхимической работе, преображенные посредством тайных приёмов, представлены в герметической иконографии в образе открытой книги. Следовательно, с практической точки зрения, необходимо из закрытой книги (то есть из нашего начального субъекта, notre primitif sujet) извлечь Ртуть, дабы она стала живой (vivant) и открытой (ouvert), если мы хотим, чтобы она, в свою очередь, отворила металл и оживила сокрытую в нём Серу. Открытием первой книги подготавливают открытие второй, так как под одной эмблемой скрываются две «закрытые» книги (грубый субъект, sujet brut, и металл, métal) и две «открытые» (Ртуть и Сера). При всём том обе эти иероглифические книги суть одна, ибо металл образуется из начальной материи (matière initiale), а Сера берёт своё начало от Ртути.

Про весы, которые соседствуют с книгой, достаточно будет сказать, что они выражают необходимость измерений веса и соблюдения пропорций. Прибор для взвешивания, который занимает почётное место в химической лаборатории, таит в себе аркан чрезвычайной важности. Поэтому нужно хотя бы вкратце коснуться подспудного смысла столь знакомого нашему взору предмета.

Прибегая к весовым соотношениям веществ, Философы имеют дело с одним или другим аспектом двойного эзотерического знания. Речь может идти либо о весах природных, либо о весах искусства (celle du poids de nature et celle de poids de l’art)[388]. Мудрецы, к сожалению, скрывают мудрость, как говорит Соломон. Вынужденные соблюдать обет, соблюдать дисциплину, они не объясняют напрямую, чем различаются эти два понятия. Мы пойдём дальше их и со всей откровенностью скажем, что об экспериментальном весе (poids de l’art) можно говорить лишь применительно к самим веществам, тогда как естественные веса (poids de nature) относятся к их компонентам. Поэтому, приводя относительные количества веществ в однородной смеси, авторы имеют в виду веса экспериментальные (poids de l’art). И наоборот, когда речь заходит о количественных значениях компонентов в синтезированном соединении (например, Серы и Ртути в философской ртути, mercure philosophique), то рассматриваются естественные веса (poids de nature). Во избежание путаницы добавим, что, если экспериментальные веса алхимик может с точностью определить, естественных весов никто никогда не знает, даже самые великие Мастера. Эту тайну открывает лишь Бог, разгадать её самостоятельно человек не в состоянии.

В начале и по окончании Делания обращаются к экспериментальным весам — так, готовя путь, алхимик побуждаёт естество приступить к этому великому труду, а затем завершить его. В промежутке он уже сам не взвешивает, имея дело лишь с естественным весом. Вплоть до того, что, получая обычную (commun) и философскую ртуть (mercure philosophique), проводя так называемые пропитки (imbibitions) и т. д., нельзя узнать даже приблизительно, какое количество вещества осталось или разложилось, каков коэффициент усвоения основания, а каково соотношение духов. Именно это подразумевает Космополит, когда говорит, что Ртуть берёт лишь столько Серы, сколько может поглотить и удержать (absorber et retenir). Другими словами, количество ассимилированного вещества (matière assimilable), зависящее непосредственно от силы самого металла, разнится от случая к случаю, и его нельзя точно оценить. Результат зависит, таким образом, от свойств — естественных или приобретённых — агента и изначального субъекта (sujet initial). Даже если предположить, что полученный агент обладает максимальной силой, а это достигается крайне редко, свойства основной материи, какой её нам предоставляет естество, никогда не бывают одинаковы. Исходя из своего собственного опыта, заметим также, что утверждения некоторых авторов, будто можно вывести определённые закономерности на основании некоторых внешних характеристик, как то: появление жёлтых пятен, налёта, красных кружков или точек, не имеют под собой никакой почвы. Кое-какие полезные сведения относительно искомых качеств можно было бы почерпнуть, зная местонахождение рудника, впрочем, даже образцы из одного рудника нередко сильно отличаются друг от друга.

Всё это объясняет без привлечения абстрактных категорий и мистики, почему философский камень даже при выверенной работе алхимика, строго следующего естественным законом, в каждом отдельном случае характеризуется разной силой и энергией трансмутации (énergie transmutoire), которые напрямую зависят от количества исходной материи.

IV

Таким мы видим шедевр Мишеля Коломба — основное убранство усыпальницы кармелитов. «Одной статуи Храбрости было бы достаточно, — пишет Леон Палюстр[389], — чтобы обессмертить имя этого человека. Глядя на неё, нельзя не проникнуться глубоким волнением». Величественная осанка, благородное выражение, грациозный жест — хотя кажется, что фигуре немного не хватает мощи — ясно показывают недюжинное мастерство автора и несравненное изящество его манеры.

В плоском морионе[390], в латах тонкой работы и с львиной мордой на голове, Храбрость поддерживает левой рукой башню, а правой вытягивает из неё и душит не змею — как на большинстве других изображений, — а крылатого дракона. Широкое одеяние с длинной бахромой, спадая с плеч, обвивает руку. Это одеяние, которое по мысли скульптора должно покрывать фигуру эмблематической Добродетели, подтверждает сказанное нами ранее. Так же, как и Благоразумие, Храбрость предстаёт без покрова [XXXVIII].


XXXVIII. Нантский собор. Гробница Франциска II. Храбрость (XVI в.)


Древние почитали Храбрость — дочь Юпитера и Фемиды, сестру Справедливости и Умеренности — как божество, однако они не наделяли её теми особыми атрибутами, какие мы видим у неё сегодня. В античной Греции физическую и нравственную силу и храбрость олицетворяли статуи Геркулеса с палицей героя и шкурой немейского льва. Египтяне представляли Храбрость в виде некоей жены мощного сложения с двумя бычьими рогами на голове и в сопровождении льва. Более поздние художники выражали её по-разному: Боттичелли — в образе могущественной жены, восседающей на престоле; Рубенс изображал в её руке щит со львом или живого льва, следующего за ней по пятам; у Гравело она в накинутой на плечи львиной шкуре и с лавровой ветвью на челе душит змей, в руках у неё пучок стрел, а у ног — короны и посохи; Ангийе на барельефе усыпальницы Генриха де Лонгвиля (в Лувре) представляет Храбрость в виде льва, пожирающего кабана. Койзевокс (на балюстраде мраморного двора в Версале) облачает её в львиную шкуру и даёт ей в одну руку дубовую ветвь, а в другую — основание колонны. И наконец, на барельефах, украшающих колоннаду церкви Сен-Сюльпис, Храбрость вооружена огненным мечом и щитом Веры.

Атрибуты у этих и множества других фигур, перечисление которых заняло бы слишком много места, не имеют ничего общего с теми, что изображали Мишель Коломб и скульпторы его времени. Прекрасная статуя на усыпальнице кармелитов приобретает, следовательно, особое значение, наилучшим образом выражая эзотерическую символику.

Вряд ли можно сомневаться в том, что башня — столь важный элемент средневекового оборонительного сооружения — заключает в себе строго определённый смысл, хотя удовлетворительного объяснения её присутствия нам обнаружить не удалосьh. А вот о двойственном значении дракона известно больше: с моральной и религиозной точки зрения дракон выражает дух зла, демона, дьявола или сатану, а для Философа или алхимика он всегда представлял летучую, обладающую свойствами растворителя первую материю (première matière), иначе называемую обычной ртутью (mercure commun). С герметической точки зрения башню, таким образом, можно рассматривать как защитную оболочку, прибежище, обитель (минералог сказал бы жильную породу или руду) меркуриального дракона. Таково, впрочем, и значение греческого слова πύργος (tour, asile, refuge, башня, приют, убежище). Толкование было бы ещё более полным, если бы женщину, вытягивающую диво (monstre) из его логова, мы уподобили алхимику, а её смертельно опасный жест — цели, которой задаётся алхимик, проводя свою трудоёмкую и опасную операцию. Так мы бы пришли к удовлетворительному, верному в практическом отношении объяснению аллегорического сюжета, раскрывающего эзотерическую сторону этой фигуры. Но тогда тайная наука, с которой связаны эти атрибуты, перестаёт быть тайной. А между тем наша статуя сама предоставляет нам сведения о своей символике и о смежных областях единой Мудрости, выраженной через основные добродетели. Если бы мы спросили мнение об этом такого великого посвящённого, как Франсуа Рабле, тот наверняка ответил бы устами Эпистемона[391], что башня (tour) защитного сооружения или укреплённого замка — это своего рода приём (tour de force)[392], и приём этот требует «смелости, мудрости и силы: смелости, чтобы не испугаться опасности; мудрости, потому что тут требуется божественное знание; силы, потому что без неё никто не в состоянии ничего предпринять». Кроме того, возводя французское tour (башня) к аттическому τουρος, фонетическая кабала как бы дополняет пантагрюэлевское значение tour deforce[393]. В действительности, τούρος используется вместо τό όρος: τό (lequel, се qui, который), όρος (but, terme, objet que l’on se propose, цель, предел, вещь, которой стремятся завладеть). Трудно подыскать иносказательное выражение, более подходящее для философского камня, дракона в его крепости. Извлечь его оттуда можно лишь с помощью особого приёма (tour de force). И хотя трудно представить себе, как могучий и крупный дракон смог уместиться в своей темнице и тем более как он смог протиснуться в трещину, ясно, что здесь вступает в свои права чудо (miracle), здесь начинается область удивительного (merveilleux) и сверхъестественного.

Отметим, наконец, что фигура Храбрости несёт на себе некоторые эзотерические черты. Переплетающиеся (tresses) волосы — иероглиф солнечного света — указывают на то, что Делание зависит от солнца и вообще не может совершаться без его энергетического содействия (collaboration dynamique). Собственно переплетение (по-гречески σειρά, а солнце греки называли σείρ) выражает колебательную энергию солнечных лучей. Налезающие друг на друга чешуйки на вороте лат такие же, как у змея. Это ещё одна эмблема меркуриального субъекта, напоминание о чешуйчатом (écailleux) драконе. Расположенные полукругом рыбьи чешуйки украшают живот, напоминая уже о хвосте сирены (sirène)i, приращённом к человеческому телу. Между тем сирена — баснословное диво и герметический символ — характеризует союз нарождающейся Серы, то есть нашей рыбы, с обычной ртутью (mercure commun), которую именуют также девственницей (vierge). Плод такого союза — философская ртуть (mercure philosophique) или соль Мудрости (sel de sagesse). Тот же смысл вкладывается в богоявленский пирог (gallette des rois), который греки называли тем же словом, что и луну, — σελήνη. Это слово, образованное из σέλας (éclat, блеск) и έλη (lumière solaire, солнечный свет), придумали посвящённые, которые хотели показать, что блеск философской ртути (mercure philosophique) обусловлен Серой, подобно тому как луна светится отражённым светом Солнца. По той же причине сиреной (σειρήν) стали называть мифологическое диво, женщину-рыбу. Слово сирена (σειρήν), образованное стяжением σείρ (солнце) и μήνη (луна), есть также одно из имён лунной меркуриальной материи (matière mercurielle lunaire), связанной с солнечной Серной сущностью. Тут явная аналогия с богоявленским пирогом, на котором изображён знак света и духовности (spiritualité) — крест — свидетельство физического воплощения солнечного луча, исходящего от Отца Всяческих в плотную материю, матрицу, то есть мать и матку всех вещей, в terra inanis et vacua[394] Священного писания.

V

«У Умеренности Мишеля Коломба, — писал в 1636 г. Дюбюисон-Обене в своём Путешествии по Бретани, — причёска, как у почтенной матери семейства, и облегающий шею воротник. Её атрибуты схожи с теми, что придаёт ей Кошен». Согласно этому последнему, «на ней простая одежда, в одной руке у неё удила, в другой маятник часов». В прочих случаях она держит узду или чашу. «Довольно часто, — говорит Ноэль, — она опирается на перевёрнутую чашу, держа узду в руке, или смешивает вино с водой. Символом ей служит слон, считавшийся животным, очень умеренным в еде и питье. Рипа приводит два её изображения: жены с черепахой на голове, с уздой и деньгами в руках, и жены, которая с помощью щипцов окунает раскалённое железо в чашу с водой».

В левой руке у статуи искусной работы шкатулка с небольшими часами на гирьках — такие были широко распространены в XVI в. Известно, что на циферблатах таких часов, как и в нашем случае, была только одна стрелка. Часы с гирьками, измеряющие время, взяты здесь в качестве иероглифа времени как такового. Подобно песочным часам, они считаются основной эмблемой старика Сатурна [XXXIX].


XXXIX. Нантский собор. Гробница Франциска II. Умеренность (XVI в.)


При поверхностном осмотре некоторые принимали часы (horloge) в руках Умеренности, легко, кстати, узнаваемые, за фонарь (lanterne). Это заблуждение никоим образом не наносит ущерба глубинному значению символа, так как фонарь дополняет образ часов. Ведь если фонарь освещает, потому что в нём свет, часы как бы распределяют этот свет во времени — этот свет вовсе не бьёт струёй, а истекает мало-помалу, постепенно, при содействии времени (avec l’aide du temps). Опытность, свет, истина — всё это философские синонимы, но обрести их можно только с годами. Поэтому Время, единственного учителя Мудрости, представляют в образе старца, а Философов — дряхлыми и усталыми людьми, изрядно потрудившимися, чтобы Мудрость приобрести. О том, насколько необходимы время и опыт, говорит Франсуа Рабле в своём Дополнении к последней главе пятой книги Пантагрюэля: «И вот когда ваши философы, ведомые богом и сопровождаемые каким-либо светлым фонарём, всецело отдадутся тщательным изысканиям и исследованиям, как то сродно человеку (эти-то свойства и имеют в виду Геродот и Гомер, когда называют людей альфестами[395], стало быть, изыскателями и изобретателями), тогда они постигнут, насколько прав был мудрец Фалес, ответивший на вопрос египетского царя Амазиса, что на свете разумнее всего: „Время“, ибо только время открывало и будет открывать всё сокровенное, и вот почему древние называли Сатурна, то есть Время, отцом Истины, Истину же — дочерью Времени. И, таким образом, философы поймут, что все их знания, равно как и знания их предшественников, составляют лишь ничтожнейшую часть от того, что есть и чего они ещё не знают»[396].

Эзотерический смысл Умеренности целиком и полностью заключается в узде, которую та держит в правой руке. С помощью ремня узды (повода) правят конём (cheval); с помощью ремня узды конный (chevalier) направляет его туда, куда пожелает. Узду можно рассматривать как необходимый инструмент, некое передаточное звено между волей конного и движением коня к предполагаемой цели. Эта часть конской сбруи именуется в герметике кабалой (cabale). При этом такие специальные предметы, как узда, удила, повод, позволяют идентифицировать и совместить в едином символическом образе Умеренность и кабалистическую науку (Science cabalistique).

В отношении этой науки необходимо сделать одно замечание, тем более уместное, что несведущий ученик обычно смешивает герметическую кабалу (cabale hermétique) с Каббалой (Kabbale) — методом аллегорического толкования (interprétation allégorique) у иудеев, который восходит, по их словам, к древнейшим временам. На самом деле между этими двумя понятиями нет ничего общего, кроме сходства звучания. Гебраическая каббала (kabbale hébraïque) занимается исключительно Писанием, она строго ограничивается герменевтикой, интерпретацией священных текстов. Область приложения герметической кабалы — книги, тексты и документы по эзотерическим наукам, датируемые античностью, средними веками и новым временем. Если гебраическая каббала — определённый метод, основанный на разложении и изъяснении каждого слова и каждой буквы, то герметическая кабала — самый что ни на есть истинный язык (une véritable langue). А так как большинство трудов по древним наукам либо полностью написано на кабале, либо использует её в наиболее важных местах, да и само священное искусство, по признанию Артефия, полностью кабалистично, читатель ничего не поймёт, если он не владеет хотя бы азами тайного языка (idiome secret). Согласно гебраической каббале в каждом сакральном слове обретаются три смысла, а значит, существует три разных толкования или три разных каббалы. Первая каббала — так называемая Гематрия (Gématria) — включает в себя анализ численного, или арифметического, значения букв, составляющих слово; вторая — Нотарикон (Notarikon) — устанавливает значение отдельно каждой буквы; третья — Темура (Thémurah) (или изменение, перемещение, changement, permutation) — основана на определённых перестановках букв. Эта последняя, по-видимому, самая древняя, она восходит ко времени расцвета Александрийской школы. Её разработали еврейские философы, стремившиеся совместить метафизические построения греческой и восточной философии с еврейскими священными книгами. Мы не удивились бы, окажись, что эту систему изобрёл Филон, чья репутация в начале нашего века была чрезвычайно высока, так как он был первым, как считается, кто отождествил истинную религию с философией. Известно, что он попытался согласовать Платона с древнееврейскими священными книгами, толкуя эти последние аллегорически, что как раз и сообразуется с целями гебраической каббалы. Как бы то ни было, если верить серьёзным авторам, гебраическая каббала не могла возникнуть много раньше христианства. Логично предположить, что она появилась уже после греческой Септуагинты (238 г. до Р.Х.). А герметическую кабалу задолго до этой эпохи использовали пифагорейцы и ученики Фалеса Милетского (640–560 гг. до Р.Х.), основателя ионийской школы: Анаксимандр, Ферекид Сиросский, Анаксимен Милетский, Гераклит Эфесский, Анаксагор из Клазомена и др., короче, едва ли не все греческие философы и учёные, как свидетельствует об этом Лейденский папирус.

Мало кто знает, что кабала основана на родном языке пеласгов, который не исчез, но деформировался в древнегреческий. Из языка пеласгов вышли все западные языки, в том числе французский, пеласгическое происхождение которого представляется совершенно очевидным. Достаточно знать этот чудесный язык совсем немного, чтобы в разных европейских диалектах обнаружить его элементы, элементы праязыка, искажённого в результате переселения народов, а также просто со временемj.

В отличие от еврейской каббалы, созданной за короткий срок с явной целью зашифровать слишком ясные места сакрального текста, герметическая кабала — это драгоценный ключ, позволяющий его обладателю открыть двери святилища, открыть закрытые книги, какими являются труды по традиционным наукам, уяснить их дух, понять их тайное учение. Известная Иисусу и его апостолам (она послужила косвенной причиной такого досадного события, как отречение святого Петра), кабала использовалась средневековыми философами, учёными, литераторами, дипломатами. Члены рыцарских орденов и странствующие рыцари, трубадуры, труверы и менестрели, учащиеся знаменитой школы магии в Саламанке (мы их называем Венюсбергами, Vénusbergs, так как они утверждали, что пришли с горы Венеры)k разговаривали между собой на языке богов (langue des dieux), именовавшемся также весёлой наукой (gaye-science) или весёлым знанием (gay-scavoir), то есть на нашей герметической кабале[397]. Язык этот, кроме того, носит название рыцарского и отражает дух рыцарства (Chevalerie), истинный характер которого открыли нам мистические труды Данте. Латинское caballus и греческое καβάλλης означают, собственно, ломовую лошадь (cheval de somme), кобылу. Между тем наша кабала и впрямь несёт на себе значительный груз, груз древних знаний и знаний средневекового рыцарства (chevalerie ou cabalerie médiévale), тяжёлую кладь эзотерических истин, берущих своё основание в незапамятных временах. Это тайный язык кабальеро (cabaliers), кавалеров (cavaliers) или шевалье (chevaliers). Посвящённые и учёные древности знали его. Прежде чем достичь полноты знаний, и те и другие должны были, говоря метафорически, оседлать кобылу (cavale), носительницу духа, образом которой был крылатый Пегас греческих поэтов. Только он переносил избранных в области неизвестного. Он предоставлял им возможность всё видеть и всё понимать, когда те путешествовали через пространство и время, через эфир и свет. Слово Пегас (по-гречески Πήγασος) произошло от πηγή (source, источник), так как, по рассказам, от его удара копытом забил источник Иппокрены. Истина, однако, лежит несколько в иной плоскости. Иероглиф кабалы, конь получил имя Пегас, потому что кабала знакомит с первопричиной, с основами, источником наук (source des sciences). Знать кабалу — значит разговаривать на языке Пегаса или лошадином языке (langue du cheval), языке, о подлинной ценности и эзотерическом значении которого Свифт особо говорит в одном из своих аллегорических Путешествий.

Кабала, таинственный язык Философов и учеников Гермеса, определяет всю терминологию Ars magna[398], подобно тому, как на символике строится вся его иконография. Искусство и литература обогащают таким образом сокровенную науку своими собственными выразительными средствами. Несмотря на различную специфику, на несходство образных систем кабалы и символики, их пути ведут к единой цели, к единому знанию. Эти две несущие колонны, возведённые на краеугольных камнях философского фундамента, поддерживают алхимический фронтон храма Мудрости.

Любой язык способен вобрать в себя традиционный смысл кабалистических слов, так как кабала, не имеющая ни особой структуры, ни синтаксиса, легко к нему приспосабливается, не меняя присущего данному языку строя. Кабала привносит в уже готовое наречие свою мысль и изначальные значения слов. В результате нет такого языка, который не мог бы стать её носителем, включить её в свой состав и, восприняв двойной смысл слов, сам превратиться в язык кабалистический.

Кроме своей чисто алхимической роли, кабала послужила одним из источников целого ряда литературных шедевров, ценимых многими любителями чтения, зачастую даже не подозревающими, какие сокровища те скрывают за изяществом, очарованием и благородством стиля. Авторы подобных шедевров — а среди них Гомер, Вергилий, Овидий, Платон, Данте и Гёте — были посвящёнными. Они написали свои бессмертные произведения не столько для того, чтобы оставить потомству нетленные свидетельства человеческого гения, сколько из желания преподать ему драгоценные знания, которые они должны были передать во всей их полноте. К уже упомянутым авторам следует добавить замечательных создателей рыцарских поэм и сказаний, вошедших в циклы о рыцарях Круглого стола и Чаше Грааль. Под этим же углом мы должны рассматривать творения Франсуа Рабле и Сирано Бержерака, Путешествия Гулливера Свифта, Сон Полифила Франциска Колонны, Сказки матушки Гусыни Перро, Песни короля Наварры Тибо Шампанского, Дьявола-проповедника (любопытное произведение неизвестного автора на испанском языке) и множество других произведений, пусть не таких знаменитых, но не менее интересных и познавательных.

На этом мы заканчиваем наш рассказ о солнечной кабале, ибо нам не позволено описывать её во всех подробностях или обучать её правилам. Нам достаточно было указать на важную роль, какую она играет в изучении «тайн естества» и на необходимость для неофита подобрать к ней ключ. Дабы в пределах возможного помочь ему в данном деле, приведём в качестве примера переложение на доступный язык оригинального кабалистического текста Наксагора[399]. Пусть сыны ведения (fils de science) откроют для себя в этом тексте метод толкования скреплённых печатью книг и научатся извлекать пользу из таких достаточно откровенных работ. В своей аллегории Адепт постарался описать древний и простой путь, единственный, по которому некогда следовали старые Мастера-алхимики.


Traduction français du XVIIIe siècle, du texte original allemand du Naxagoras

Description

bien détaillée du Sable d’Or qu’on trouve auprès de Zwickau, en Misnie aux environs de Niederhohendorf, et d’autre lieux voisins,

par J.N.V.E.J.E. ac. 5 Pct. ALC. 1715.

Il у aura bientôt deux ans qu'un homme de ces mines eut, d’une tierce personne, un petit extrait d’un manuscrit in-quarto, épais d'un pouce, et qui venoit d’ailleurs de deux autres voyageurs italiens qui s’y nommoient ainsy.

Il у avoit déja longtemps que cet extrait avoit été bien examiné par M.N.N., parce que le dernier comptoit faire beacoup par la baguette divinatoire. Enfin, il parvint à toucher des mains ce qu'il cherchoit. Voicy l’extrait de ce manuscrit.

I. Un bourg, nommé Hartsmanngrün, près de Zwickau. Sous le bourg, il у a beaucoup de bons grains. La mine у est en veines.

II. Kohl-Stein, proche de Zwickau. Il у а une bonne veine de graviers et de marcassites de plomb. Derrière, a Gabel, il у a un forgeron appele Morgen-Stern, qui sçait où il у a une bonne mine, et un conduit souterrain, où il у a des crevasses que l’on у a faites. Il у a dedans des congellations jaunes et le métal est malléable.

III. En allant de Schneeberg au château nommé Wissembourg, il у a un peu d'eau qui en coule, vers la montagne; elle tombe dans le Mulde. En avançant dans le Mulde, vis-à-vis de cette eau, on trouve un vivier près de la rivière, et audelà de ce vivier, il у а un peu d’eau où l’on trouve une marcassite qui peut bien dédommager de la peine qu’on aura prise d’y aller.

IV. A Kauner-Zehl, sur la montagne de Gott, à deux lieues de Schoneck, il у a un excellent sable de cuivre.

V. A Grals, dans Voigtland, au-dessous de Schloss-berg, il у a un jardin où se trouve une riche mine d’or, ainsy que j’en ay averti depuis peu. Remarqués bien.

VI. Entre Werda et Laugenberndorff, il у а un vivier que l’on appelle Mansteich. Audessous de ce vivier se voit une ancienne fontaine, au bas de la prairie. Dans cette fontaine, l’on trouve des grains d’or qui sont très bons.

VII. Dans le bois de Werda, il у a un fossé, qi’on appelle le Langgrab. En allant au haut de ce fossé l’on trouve, dans le fossé même, une fosse. Avancés dans cette fosse la longueur d’une aulne vers la montagne, vous trouverés une veine d’or de la longueur d’un empan.

VIII. A Hundes-Hubel se trouve une fosse où il у a des grains d’or en masse. Cette fosse est dans le bourg, près d’une fontaine où le peuple va chercher de l’eau pour boir.

IX. Après avoir fait différents voyages à Zwickau, à la petite ville de Schlott, à Saume, à Crouzoll, nous nous arrêtâmes à Brethmullen, où ce lieu étoit autrefois situé. Au chemin qui conduisoit autrefois à Weinburg, qu’on appelle Barenstein vis-à-vis ou vers la montagne, en allant à Barenstein, par derrière, vis-à-vis le couchant, à la fibula…. qui у étoit autrefois, il у а un vieux puits dans lequel il у a une veine qui le traverse. Elle est forte et bien riche en bon or de Hongrie et quelquefois même en or d’Arabie. La marque de la veine est sur quatre de sépareurs de métaux Auff-seigers vier, et il est écrit auprès Auff-seigers eins. C’est une vraye teste de veine.


Version français en langage clair du texte cabalistique de Naxagoras

Description

bien détaillée de la manière d’extraire, de libérer l’Esprit de l’Or, enclos dans la matière minérale vile, à dessein d’en édifier le Temple sacré de la Lumière et de découvrir d’autres secrets analogues,

par J.N.V.E.J.E. comprendant cinq points d'Alchimie. 1715.

Il у aura bientôt deux ans qu’un ouvrier, habile dans l’art métallique, obtint, par un troisième agent, un extrait des quatre éléments, manuellement obtenu en assemblant deux mercures de même origine, que leur excellence a fait qualifier de romains, et qui se sont toujours nommés ainsi.

Par cet extrait, connu de l’antiquité et bien étudié des Modernes, on peut réaliser de grandes choses, pourvu que l’on ait reçu l’illumination de l’Esprit-Saint. C’est alors qu’on parvient à toucher des mains ce que l’on cherche. Voici la technique manuelle de cet extrait.

I. Une scorie surnage l’assemblage formé par le feu, des parties pures de la Matière minérale vile. Sous la scorie, on trouve une eau friable granuleuse. C’est la veine ou la matrice métallique.

II. Telle est la Pierre Kohl, concrétion des parties pures du fumier ou Matière minérale vile. Veine friable et granuleuse, elle naît du fer, de l’étain et du plomb. Elle seule porte l’empreinte du Rayon solaire. C’est elle l’artisan expert dans l’art de travailler l’acier. Les sages l’appelent Etoile du Matin. Elle sail ce que cherche l’artiste. C’est le chemin souterrain qui mène à l’or jaune, malléable et pur. Chemin rude et coupé de crevasses, d’obstacles.

III. Ayant cette pierre, dite Montagne de la Tenaille, montez vers la Forteresse blanche. C’est l’eau vive, qui tombe du corps désagrégé, en poudre impalpable, sous l’effet d’une trituration naturelle comparable à celle de la Meule. Cette eau vive et blanche s'agglomère au centre, en une pierre cristalline, de couleur semblable au fer étamé, et qui peut grandement dédommager de la peine qu’exige l’opération.

IV. Ce sel lumineux et cristallin, premier être du Corps divin, se formera, dans un second lieu, en verre cuivré. C'est notre cuivre ou laiton, et le lion vert.

V. Ce sable, calciné, donnera sa teinture au rameau d’or. La jeune pousse du soleil naîtra dans la Terre de feu. C’est la substance brûlée de la pierre, roche fermée du jardin où mùrissent nos fruits d’or, ainsi que je m’en suis assuré depuis peu. Remarquez bien ceci.

VI. Entre ce produit et le second, plus fort et meilleur, il est utile de retourner à l’Etang de la Lumière morte, par l’extrait remis dans sa matière originelle. Vous retrouverez l’eau vive, dilatée, sans consistance. Ce qui en proviendra est l’antique Fontaine, génératrice de vigueur, capable de changer en grains d'or les métaux vils.

VII. Dans la Forêt verte se cache le fort, le robuste et le meilleur de tous. Là aussi se trouve l’Etang de l’Ecrevisse. Poursuivez: la substance se séparera d’ellemême.

Laissez le fossé: sa source est au fond d’une grotte où se développe la pierre incluse dans sa minière.

VIII. Dans l’augmentation, en réitérant, vous verrez la source remplie de granulations brillantes d’or pur. Elle est en scorie ou gangue enfermant la Fontaine d’eau sèche, génératrice d’or, que le peuple métallique boit avidement.

IX. Après différents essais sur la Matière minérale vile, jusqu’a la couleur jaune, ou fixation du corps, puis de là au Soleil couronné, il nous fallut attendre que la matière se fût entièrement cuite dans l’eau selon la méthode de jadis. Cette longue coction, suivie autrefois, conduisait au Château lumineux ou Forteresse brillante, qui est cette pierre lourde, occident qu’atteint, sans le dépasser, notre manière propre… car la vérité sort du puits antique de cette teinture puissante, riche en semence d’or, aussi pur que l’or de Hongrie et quelquefois même que l’or d’Arabie. Le signe, formé de quatre rayons, désigne et scelle le réducteur minéral. C’est la plus grande de toutes les teintures.


Французский перевод XVIII в. оригинального немецкого текста Наксагора [400]

Описание

в подробнейших деталях Золотого Песка, который находят близ Цвиккау, в Миснии в окрестностях Нидерхохендорфа (Нижне-Верхней Деревни) и в соседних местах

J.N.V.E.J.E ас. 5 Pct. ALC. 1715.

Скоро будет два года, как один рабочий с этих рудников получил от третьего лица небольшой отрывок из манускрипта ин-кварто толщиной в дюйм. К этому же лицу он попал от двух итальянских путешественников, которые себя иначе как итальянцами не называли.

Долгое время назад этот отрывок изучил M.N.N., очень рассчитывавший достичь многого с помощью божественного прута. В конце концов ему удалось получить в руки предмет своих поисков. Ниже приводится сам отрывок.

I. Городок Хартсманн-грюн (Человек из Зелёной Смолы), под Цвиккау. Близ этого городка находят множество хороших крупинок золота. Рудник там богат жилами (veines).

II. Коль-Штайн (Угольный Камень), близ Цвиккау. Тут есть хорошая жила с гравием и свинец-содержащим марказитом. За этим посёлком в Габеле (Вилка Зубцы) живёт кузнец по фамилии Моргенштерн (Утренняя Звезда), знающий, где находится хороший рудник и подземный ход с видимыми разломами грунта. Там внутри встречаются скопления жёлтого металла, который в этих местах очень ковок.

III. По пути из Шнееберга (Снежная Гора) в замок Виссембург (Белая Крепость Мудрости) можно увидеть небольшой ручеёк, текущий в сторону горы. Ручеёк впадает в Мюльде (Устье), и рядом с местом впадения — живорыбный садок, а за ним ещё вода, где можно найти марказит. Он вознаградит вас за тот труд, который вы затратили, добираясь до этого места.

IV. В Каунер-Целе (Келья Мошенника) на горе Готт в двух лье от Шёнек (Прекрасный Уголок) есть превосходный медьсодержащий песок.

V. В Гралсе (Гриф), в земле Войгтланд (Сырая Земля) под горой Шлоссберг (Замковая Гора) есть сад, где расположены богатые золотые копи, о чём я недавно уже упоминал. Возьмите это на заметку.

VI. Между Вердой и Лаугенберндорфом (Щелочная и Медвежья Деревня) есть садок, который называется Манштайх (Подъём для Человека). Под садком, в низине бьёт известный с незапамятных времён родник. В воде этого родника можно найти очень хорошие крупинки золота.

VII. В лесу Верда есть ров, его называют Лангграб (Длинная Могила). Если идти вдоль рва сверху, можно увидеть внутри ещё один ров. Углубившись в этот второй ров на высоту ольхи и направившись в сторону горы, вы обнаружите золотую жилу величиной с пядь.

VIII. В Хундес-Хубеле (Собачий холм) есть ров, где в большом количестве разбросаны крупинки золота. Ров расположен в городе около родника, куда жители приходят за питьевой водой.

IX. Посетив несколько раз Цвиккау, городок Шлотт (Дымовая Труба), Зауме, Кроузолл, мы остановились в Бретмуллене (Хлебная Мельница), где это место и находилось. На пути, ведшем некогда в Вайнбург (Виноградная Гора), теперь стоит Баренштайн (Медвежий Камень), напротив и вблизи горы, если идти к Баренштайну сзади, в направлении заката… виден старый колодец, который пересекает жила. Жила крупная и очень богатая венгерским, а местами даже арабским золотом. Знак жилы стоит на четырёх металлических разделителях (Auff-seigers vier, отвесная четверть), а также возле Auff-seigers eins (отвесная единица). Это поистине головная часть жилы.


Переложение кабалистического текста Наксагора на доступный язык

Описание

в подробнейших деталях того, как выделить заключённый в грубую минеральную оболочку Дух Золота и с его помощью возвести священный Храм Света[401] и раскрыть другие подобные тайны.

J.N.V.E.J.E включает в себя пять алхимических пунктов. 1715.

Скоро будет два года, как один труженик, сведущий в искусстве преобразования металлов, получил с помощью третьего агента[402] экстракт из четырёх элементов (стихий). Тот, в свою очередь, был образован путём соединения двух меркуриальных компонентов, названных из-за их превосходных качеств римскими. Это имя сохранилось за ними и потом.

Благодаря этому экстракту, известному с древних времён и тщательно изученному в новое время, можно совершить великие деяния, если ты озарён Святым Духом. Только тогда человек обретает искомое. Ниже приводится способ получения экстракта.

I. Шлак плавает на поверхности образованной посредством огня смеси чистых частей дикой минеральной материи. Под шлаком — рассыпчатая гранулированная вода. Это и есть вена (veine) или матрица (матка) металла.

II. Таков камень Коль[403], сгусток чистых частей навоза или грубого минерального вещества. Хрупкая гранулированная жила рождается при наличии железа, олова и свинца. Она одна несёт отпечаток солнечного луча. Она и есть Мастер, сведущий в искусстве обработки стали (acier). Мудрецы называют её Утренней Звездойl. Она знает, что нужно художнику. Это подземный путь к жёлтому, ковкому и чистому золоту. Дорога ухабистая, со множеством рьпвин и препятствий.

III. С этим камнем, который называют горой де ля Тенай[404], поднимитесь до белой крепости. Это живая вода, размельчённая, растёртая, словно на мельнице, в пыль. Белая живая вода спрессовывается в центре в кристаллический камень цвета лужёного железа, который с лихвой вознаградит вас за все затраченные во время операции усилия.

IV. Светлая кристаллическая соль, первобытие божественного тела, преобразуется далее в медное стекло. Это и есть наша медь или латунь, другими словами, зелёный лев.

V. Этот песок после обжига передаст свою окраску золотой ветви. В Огненной Земле родится молодой побег солнца. Это прокалённая субстанция камня, недоступная скала сада[405], где произрастают наши золотые плоды, в чём я недавно убедился на собственном опыте. Возьмите это на заметку.

VI. Между получением этого продукта и следующего, более сильного и прекрасного, полезно вернуться к Пруду Мёртвого Света[406], поместив экстракт в исходное вещество. Вы вновь получите живую воду — в большом объёме и нетвёрдую. От неё происходит древний Источник[407], дающий силу, способный превращать грубые металлы в крупицы золота.

VII. В зелёном лесу таится самый сильный, самый лучший из всех[408]. Там же находится и Пруд Рака[409]. Следуйте дальше, и субстанция сама собой разделится. Оставьте ров: родник бьёт в глубине пещеры, где в руднике растёт и развивается камень.

VIII. Приращивая камень снова и снова, вы увидите источник, в водах которого поблескивает множество крупинок чистого золота. Сухую воду Источника покрывают шлаки, или пустая порода. Сухая вода порождает золото, и её жадно пьёт весь металлический народец.

IX. После ряда опытов с дикой минеральной материей вплоть до появления жёлтой окраски или фиксации тела, а затем до появления Солнца в короне нам следовало подождать, пока материя полностью не сварится в воде, для чего использовался старый известный способ. Эта длительная варка, к которой прибегали и в древности, приводила к сияющему замку, или блистающей крепости, которая и есть наш тяжёлый камень, линия Запада, которой достигаешь, но не переходишь, наш собственный способ[410]…Истина проистекает из древнего колодца с сильной тинктурой, богатой семенем золота, чистотой сравнимого с венгерским, а то и арабским. Знак, образованный четырьмя лучами, обозначает минеральный восстановитель. Это самая лучшая из всех тинктур.


Завершая не на столь суровой ноте наше исследование о тайном языке, который называют герметической, или солнечной, кабалой, покажем, до какой степени может доходить людская доверчивость, когда то, что на самом деле является лишь аллегорией или легендой, дремучее невежество приписывает якобы существовавшим историческим персонажам. Мы предлагаем читателю поразмыслить над так называемыми историческими фактами, связанными с именем одного из монархов Древнего Рима. Излишне даже указывать на несообразности и раскрывать связь этих «фактов» с кабалой, настолько всё здесь очевидно.

Пресловутый римский император Варий Авит Вассиан, которого солдаты неизвестно почему звали Марком Аврелием Антонином[411], получил также неизвестно почему прозвище Элагобала или Гелиогабала[412]. «Гелиогабал родился в 204 г., — сообщает Энциклопедия, — и умер в Риме в 222 г. Он происходил из сирийского[413]XXXVI рода жрецов Солнца из г. Эмес[414]. Сам император в юности был верховным жрецом этого божества, которое почиталось в образе чёрного камня[415] под именем Элагобала. Ходили слухи, что он сын Каракаллы. Жертвой клеветы стала его мать Семия[416], посещавшая двор. Как бы то ни было, красота молодого верховного жреца подвигнула Эмесский легион провозгласить его Августом в четырнадцатилетнем возрасте. Против него выступил император Макрин, но потерпел поражение и был убит.

Во времена Гелиогабала процветали восточные суеверия и разврат. Не было гнусности и жестокости, которой бы не выдумал сей странный император с нарумяненными щеками и в волочащемся по земле одеянии. Он привёз с собой в Рим чёрный камень и заставлял сенат и весь народ воздавать камню публичные почести. Похитив из Карфагена статую Целесты, олицетворяющей Луну, он с большой помпой отметил её бракосочетание с чёрным камнем, который представлял Солнце. Он также создал женский сенат, поочерёдно женился на четырёх женщинах, одна из которых была весталкой, а как-то раз собрал у себя во дворце всех римских проституток и обратился к ним с речью об их профессиональных обязанностях. Гелиогабала убили преторианцы и сбросили его тело в Тибр. К тому времени ему было восемнадцать лет, и процарствовал он четыре года».

Перед нами не историческое повествование как таковое, а замечательный рассказ, полный «пантагрюэлизмов». Под лёгким пером Рабле с его темпераментным и ярким стилем он, несомненно, приобрёл бы пикантность, красочность и сочность без всякого ущерба для эзотерического смысла.

VI

До того как Благоразумию был придан статус основной добродетели, оно долгое время выполняло функции аллегорического божества, которое древние изображали двуликим. Наша статуя очень удачно воспроизводит этот облик. Вперёд глядит молодое женское лицо с правильными чертами, назад же обращено благородное и строгое лицо старца. Линии второго лица как бы продолжают изгибы длинной шелковистой бороды. Эта великолепная фигура — вариация образа Януса, который был сыном Аполлона и нимфы Креусы — представляется не менее интересной, чем три другие, и не уступает им в величественности.

На плечах у Благоразумия широкий плащ философа, который раскрывается, представляя взору блузку с гофрированной отделкой. Затылок закрыт простым платком. Обрамляя лицо старца, платок завязывается спереди и обнажает шею, украшенную жемчужным ожерельем. Юбку с широкими складками поддерживает витой шнур с шишечкой, на вид тяжёлый и похожий на монашеский. Левая рука сжимает выпуклое зеркало, в которое женщина не без удовольствия глядится. В правой руке у неё циркуль с разведёнными острыми ножками. У её ног замерла свернувшаяся змея [XL].


XL. Нантский собор. Гробница Франциска II. Благонамеренность (XVI в.)


Для нас этот благородный образ является волнующим и выразительным олицетворением Естества, простого, плодовитого и разнообразного в своих проявлениях, одаряющего самые скромные свои создания изяществом и совершенством форм. Его зеркало — Зерцало Истины — классические авторы всегда рассматривали как иероглиф универсальной материи (matière universelle) и, в частности, как знак субстанции Великого Делания. Субъект Мудрецов (Sujet des sages), Зерцало Искусства (Miroir de l’Art) — герметические синонимы, которые скрывают от непосвящённого действительное название тайного минерала. В этом зерцале, как говорят Мастера, человек видит природу в истинном свете. Благодаря ему он узнаёт древнюю истину в её традиционном обличье. Дело в том, что естество никогда не даёт исследователю взглянуть на себя напрямую, он может увидеть лишь его зеркальное отображение, а чтобы ясно показать, что речь идёт о нашем микрокосме, малом мире премудрости (petit monde de sapience), скульптор изваял зеркало выпуклым, ведь выпуклая линза обладаёт свойством уменьшать предметы, сохраняя их относительные пропорции. Таким образом, указание на герметического субъекта, содержащего в минимальном своём объёме всё, что заключает в себе огромная вселенная, предстаёт вполне намеренным, умышленным, обусловленным настоятельной эзотерической необходимостью и значительно облегчающим толкование предмета. Поэтому, терпеливо изучая эту единственную в своём роде изначальную субстанцию (primitive substance), частицу хаоса, отражающую большой мир (grand monde), художник приобретает элементарные понятия о неизвестной науке, проникает в тайные области, изобилующие открытиями, богатыми на откровения, щедрыми на чудеса, и получает в итоге бесценный дар, который Бог уготовил для избранных душ: свет Мудрости.

Таким образом, под внешним покровом Благоразумия мы прозреваем сокровенный образ древней алхимии и через атрибуты Благоразумия приобщаемся к её тайнам. К тому же практическая символика нашей науки так или иначе зиждется на двух понятиях, на двух чисто философских добродетелях: благоразумии и простоте. Prudentia et Simplicitas — таков девиз Василия Валентина и Сеньора Задита. На одной из гравюр Трактата об Азоте изображён Атлас, поддерживающий небесный свод, а у его ног — бюст Януса (Prudentia) и скульптура Простоты (Simplicitas) под видом ребёнка, разбирающего азбуку. Но если простота — свойство прежде всего естества (это самое первое и самое важное из его достояний), то человек, напротив, наделён свойствами, сводящимися к одному — Благоразумию. Среди этих свойств осмотрительность, осторожность, разумность, проницательность, опытность… Чтобы довести эти качества — врождённые и приобретённые — до совершенства, требуется время, поэтому вполне резонно, что у Благоразумия два лица.

В алхимическом объяснении атрибутов нашей основной Добродетели, судя по всему, находит отражение и другая, менее отвлечённая истина. Обычно рекомендуется сочетать браком «здорового сильного старика с прекрасной молодой девой». От этого химического брака (noces chimiques) должен родиться младенец-металл, который будет назван андрогином, потому что он совмещает в себе природу своего отца (Серы) и матери (Ртути). Здесь, впрочем, содержится тайна, о которой не говорят даже самые лучшие, самые откровенные авторы. Операция, о которой идёт речь, кажется простой и обыденной. Мы, однако, тщетно бились над ней несколько лет, а всё оттого, что Философы ловко соединили две последовательные работы в одну и сделали это с тем большей лёгкостью, что эти два процесса схожи между собой и приводят к близким результатам. Под их андрогином Мудрецы подразумевают искусственно приготовленную смесь Серы и Ртути, что предполагает предварительное получение каждого (isolés ou extraits) из этих компонентов. Речь, следовательно, не идёт о веществе, непосредственно порождённом естеством. В этом случае мы говорим, что старец сочетается с юной девственницей. В практической алхимии труднее всего решить, с чего начинать. Поэтому мы предпочитаем больше говорить о начале, чем о конце Делания, и используем для этого каждый удобный случай. Мы поступаем так согласно авторитетному совету Василия Валентина, который говорит: «Тот, у кого есть вещество, всегда найдёт в чём его сварить, а тот, у кого есть мука, может не беспокоиться о хлебе». Между тем элементарная логика обязывает нас искать родителей Серы и Ртути, если мы желаем получить посредством их соединения философский андрогин, другими словами, ребис, compositum de compositis, живой меркурий (mercure animé), то есть собственно материю Эликсира. Из химических родителей Серы и Ртути, один, а именно девственная мать, продолжает играть свою роль, а вот старец, выполнив свою миссию, должен уступить своё место более молодому. От этих союзов рождается по отпрыску — они разного пола: сухая и огненная Сера и «флегматичного и меланхолического нрава» Ртуть. Именно это подразумевают Филалет и д'Эспанье, когда говорят, что «нашу деву можно выдать замуж дважды без ущерба для её девственности». Другие выражаются более туманно, замечая лишь, что «небесные солнце и луна не то же самое, что светила философов». Эти слова следует понимать таким образом, что художнику никогда не найти родителей камня, собственно взращённых естеством, и он должен сам создать герметические солнце и луну, чтобы не лишиться драгоценного плода их союза. Нам кажется, по этому поводу мы сказали достаточно. Умному много слов не надо, и те, кто долго трудились над этой проблемой, сумеют воспользоваться нашим советами. Мы пишем для всех, но не все призваны нас услышать, потому что говорить более открыто мы не вправе.

Свернувшаяся у ног нашей статуи змея, чья голова в предсмертной судороге откинута назад, считается одним из атрибутов Благоразумия: змея от природы очень осторожна. Пусть так, однако согласитесь, что умирающая рептилия вряд ли может проявлять такое своё качество. Поэтому логично предположить, что у этого символического образа другой смысл, весьма отличный от того, что ему приписывают. В герметике у змеи такое же значение, как и у дракона, который, согласно Мудрецам, олицетворяет Ртуть. Вспомним распятого змея у Фламеля, змея в Соборе Нотр-Дам де Пари, змея на кадуцее, на медитационных распятиях (вырастающих из человеческого черепа, который служит основанием божественному кресту), змея Эскулапа, греческого Уробороса — serpens qui caudam devoravit, — отражающего замкнутый цикл малой вселенной, каковой является наше Делание. Все эти змеи либо уже мертвы, либо издыхают, начиная с самопожирателя Уробороса и заканчивая искусителем Евы, «потомство которой будет поражать его в голову» (Быт. 3:15), а также змеями на кадуцее, убитыми жезлом. Всё здесь выражает одну идею, одну доктрину, одну традицию. Змей, иероглиф алхимического начала первого порядка (principe alchimique primordial) подтверждает высказывание Мудрецов о том, что всё искомое содержится в меркурии. Именно Ртуть — двигатель и вдохновитель Великого Делания, так как она его начинает, продолжает, доводит до совершенной стадии и заканчивает. Ртуть являет собой мистический круг, где Сера, эмбрион Ртути, обозначает центральную точку, вокруг которой та совершает своё вращение, вычерчивая при этом графический символ солнца, порождающего свет, дух и золото и дарующего земные блага.

Но если дракон олицетворяет чешуйчатую и летучую Ртуть, результат поверхностной очистки субъекта (purification superficielle du sujet), то бескрылый змей остаётся иероглифом чистой или очищенной обычной ртути (mercure commun), извлечённой из магнезии (Magnésie) или первой материи (première matière). По этой причине атрибутом ряда аллегорических статуй Благоразумия выступает змей, закреплённый на зеркале. Тогда зеркало, сигнатура грубого природного минерала, начинает сиять, отражая свет, другими словами, проявляя свою жизненную силу в змее (или Ртути), которого она таила в своей дебелой оболочке. Так, благодаря этому живому и животворящему веществу, можно вдохнуть жизнь в Серу мёртвых металлов (soufre de métaux morts). Во время операции Ртуть, растворяя металл, овладевает Серой, активирует (anime) её и, умирая, передаёт ей свою жизненную силу (vitalité propre). Это имеют в виду Мастера, предписывая убивать живое, чтобы воскресить мёртвое, воплощать духи (corporifer les esprits) и одушевлять телесные образования (réanimer les corporifications). Получив живую и активированную серу (soufre vivant et actif), именуемую философской, вы можете закрепить её регенерацию, соединив её в соответствующих пропорциях с той же животворной Ртутью (mercure vivant), чтобы взаимопроникновением этих начал образовать философскую или активированную Ртуть (mercure philosophique ou animé), материю философского камня (matière de la pierre philosophale). Если читатель понял сказанное нами ранее и если он присовокупит ко всему этому сказанное сейчас, то легко отворит две первые двери Делания.

В общем, тот, чьи практические познания достаточно широки, сделает вывод, что основная тайна Делания заключается в искусстве растворения (dissolution), а так как необходимо провести несколько таких операций — различных по цели, но схожих по используемым приёмам, — то существует несколько вторичных секретов, которые, собственно, составляют один единый. Итак, всё сводится к растворению, зависит от него и от того, каким способом его проводят. В этом secretum secretorum, ключ к Магистерию, скрытый в таинственных словах: solve et coagula: растворяй (вещество) и сгущай (дух). Операция одна, но включает в себя два процесса растворения, один — бурный, опасный, непредсказуемый, другой — простой, удобный и часто применяющийся при лабораторной работе.

В другом месте мы уже описали первый из этих процессов и на достаточно ясном аллегорическом языке привели необходимые подробности, поэтому возвращаться к нему мы не будем[417]. Однако обратим внимание трудолюбивого неофита на отличие этого процесса от обычного химического растворения, что пригодится ему в его работе.

Мы уже говорили и повторяем ещё раз, что цель философского растворения (dissolution philosophique) — получить Серу, которая в Магистерии играет определяющую роль, коагулируя соединённую с ней Ртуть, — этим свойством Сера обязана своей огненной осушающей природе. «Всякое сухое вещество жадно поглощает свою влагу», — гласит старое алхимическое изречение. Однако на первой стадии выделения связь Серы с Ртутью не нарушается, и они по-прежнему составляют вместе центральное ядро металла, которое называют также его сущностью (essence) или семенем (semence). Отсюда вытекает, что Сера, сохраняющая специфические характеристики растворённого тела (corps), на самом деле является его наиболее чистой и наиболее тонкой частью. А значит, следом за большинством Мастеров мы можем заключить, что философское растворение приводит к полной очистке несовершенных металлов. А между тем ни одна спагирическая или химическая операция не даёт таких результатов. Всякая очистка металлов современными методами позволяет лишь освободиться от наименее стойких примесей. Эти последние, захваченные ещё из руды или образовавшиеся при обработке минерала, как правило, особого значения не имеют. Алхимический же способ, растворяя и уничтожая все гетерогенные частицы, внедрившиеся в ядро, состоящее из очень чистых Серы и Ртути, разрушает большую часть самого вещества и делает его стойким к какому бы то ни было последующему возвращению в прежнее состояние. Так, например, из одного килограмма превосходного шведского или электролитического железа получается от 7,24 до 7,32 г абсолютно однородной и чистой металлической основы (metal radical). Это сверкающее вещество великолепной фиолетовой окраски — таков, кстати, цвет чистого железа, — яркостью и интенсивностью напоминающей цвет паров йода. Можно отметить, что сама по себе Сера железа окрашена в алый, а его Ртуть — в голубой цвет. Фиолетовая окраска происходит от их соединения и характеризует металл в его полноте. Подвергнутое философскому растворению серебро теряет в процентном отношении немного примесей и даёт вещество жёлтого цвета, почти такого же красивого, как у золота, но менее насыщенного. Как мы уже отмечали в начале книги, простое химическое растворение серебра в азотной кислоте позволяет отделить от металла совсем небольшую фракцию чистого серебра, по цвету схожего с золотом, что наводит на мысль о возможности более энергичного воздействия на металл с получением предсказуемых результатов.

Никто не станет спорить, что и в химии, и в алхимии растворение играет первостепенную роль. Это одна из важнейших лабораторных операций, и большинство работ в химии всецело зависят от того, сколь успешно удастся её провести. Великое Делание по сути не что иное, как ряд последовательных растворений. Поэтому не вызывает удивления ответ «Духа Меркурия» «Брату Альберту», беседу которых Василий Валентин приводит в книге о Двенадцати ключах: «Как получить мне сие вещество?» — спрашивает Альберт, и Дух отвечает: «Растворением». Какой бы путь мы ни избрали, влажный или сухой, без растворения не обойтись. Что такое, к примеру, плавление (fusion), как не растворение металла в своей собственной воде? Так и квартование (inquartation), и получение металлических сплавов в действительности заключается в химическом растворении одних металлов в других. Ртуть, жидкая при комнатной температуре, есть по существу расплав или раствор металла. Любая дистилляция, экстракция, очистка осуществляется лишь после предварительного растворения. А восстановление (réduction)! He есть ли оно результат двух последовательных растворений — самого вещества и восстановителя? Если в раствор трёххлористого золота погрузить цинковую пластинку, тут же начинается растворение цинка, и восстановленное золото осаждается в виде аморфного порошка. Купелирование (coupellation) также заключается в первоначальном растворении содержащего примеси или сплавленного драгоценного металла в свинце с последующим плавлением образовавшихся на поверхности окисей и их удалением. Зависят от растворения, позволяющего проводить самые различные операции, также и сугубо алхимические процессы, такие, как пропитывание (imbibitions), вываривание (digestions), вызревание (maturations), циркуляция (circulations), путрефакция (putréfactions) и многие другие.

Но больше всего отличает философское растворение от всех других, придавая ему определённое своеобразие, то, что растворитель не поглощает основной металл, а лишь разрывает связи и извлекает из молекул частицы чистой Серы, которые они могут удерживать, оставляя большую часть вещества инертной, измельчённой, нереакционноспособной и совершенно не поддающейся восстановлению. С таким растворителем нельзя получить металлическую соль, как это случается с химическими кислотами. Поэтому известный с древних времён философский растворитель использовался только в алхимии и только опытными манипуляторами, знающими особый приём (tour de main), без которого все бесполезно. Говоря, что Делание нуждаётся лишь в одной вещи, Мудрецы говорят именно и только об этом. В отличие от химиков и спагириков, которые располагают целым набором кислот, у алхимика есть только один агент, получивший различные названия, последнее из которых — алкагест. Разбор простых и сложных составов — называвшихся алкагестами — завёл бы нас слишком далеко, так как у каждого из химиков XVII и XVIII вв. алкагест был свой. Среди алхимиков, которые немало времени посвятили изучению таинственного растворителя Ван Гельмонта и Парацельса, упомянем Томсона (Epilogismi chimici — Речи о химии, Leyde, 1673), Веллинга (Opera cabalistica — Труды по кабалистике, Hambourg, 1735), Такения (Hippocrates chimicus — Химический Гиппократ, Venise, 1666), Дигби (Secreta medica — Медицинские тайны, Francfort, 1676), Старкея (Pyrotechnia — Пиротехника, Rouen, 1706), Вигани (Medulla chemiœ — Основы химии, Dantzig, 1682), Кристиана Ланжло (Opera omnia — Полное собрание творений, Francfort, 1688), Ланжо (Salamander — Саламандра, Hambourg, 1673), Гельбигия (Introitus ad Physicam inauditam — Введение в новые области физики, Hambourg, 1680), Фридриха Хоффмана (De acido et viscido — О кислоте и клее, Francfort, 1689), барона Шредера (Pharmaсорœа — Фармакопея, Lyon, 1649), Бланкарда (Theatrum chimicum — Химический обзор, Leipzig, 1700), Кверцетания (Hermes medicinalis — Медицинский Гермес, Paris, 1604), Бегена (Elemens de Chymie — Начала химии, Paris, 1615), Хенкеля (Flora Saturnisans — Сатурническая флора, Paris, 1760).

Потт, ученик Шталя, также сообщает о растворителе, который по его свойствам можно было бы принять за алхимический реагент, если бы мы не были лучше информированы относительно его истинной природы. Манера, с какой наш химик его представляет, его настойчивое желание сохранить в тайне состав реагента, намеренная приблизительность при описании свойств, на которых в иных случаях он останавливается подробно, лишний раз доказывает, что речь идёт совсем о другом. «Нам остаётся рассказать, — пишет он[418], — о безымянном маслянистом растворителе, о котором ни один химик, насколько нам известно, толком не упоминал. Эта прозрачная летучая чистая маслянистая жидкость, воспламеняющаяся, подобно винному спирту, и кислая, словно хороший уксус, при дистилляции приобретает форму смазанных хлопьев. Почти все металлы, особенно прокалённые, после вываривания и когобации в этой жидкости растворяются. Наша жидкость извлекает из золота ярко-красную тинктуру, и когда её удаляют, остаётся смолистая масса, которая целиком растворяется в винном спирте, приобретающем в результате красивую красную окраску. Остаток восстановлению не поддаётся, и я уверен, что из него можно получить соль золота. Этот растворитель смешивается в любых соотношениях с водой и жирными растворами, он превращает кораллы в жидкость цвета морской волны, как бы возвращая их в исходное состояние. Наша жидкость насыщена солью и в то же время жирная — думаю, она и есть настоящий Вайденфельдов универсальный растворитель (menstrue de Weidenfeld) или философский винный спирт, потому что таким же образом выделяют белое и красное вино Раймонда Луллия. Поэтому Генрих Кунрат в Амфитеатре даёт своему камню (Lunaire) имя огненной воды (Feu-eau) или водного огня (Eau-feu), и наверняка Юнкен сильно заблуждается, когда идентифицирует безымянный растворитель, о котором идёт речь, с винным спиртом. Этот растворитель производит мочевой спирт особенной природы, по некоторым характеристикам резко отличающийся от обычных мочевых спиртов; он также позволяет получить некое хлористое соединение, консистенцией и белым цветом напоминающее хлористую сурьму. Оно очень горькое и среднелетучее. Два последних соединения обладают ярко выраженной способностью экстрагировать металлы. Изготовить наш растворитель очень легко, хотя подробности этой операции обычно скрывают. Я не буду долее распространяться на эту тему, так как я вышел на это вещество сравнительно недавно и продолжаю с ним работать. Мне ещё нужно провести целый ряд экспериментов, чтобы удостовериться в его свойствах. Можно сказать, что об этом растворителе рассуждает не только Вайденфельд в De Secretis Adeptorum[419], но и Дикенсон в трактате Хрисопея».


XLI. Драгоценнейший Божий дар. Манускрипт XV в. Третий рисунок.

Четыре элемента достигли наивысшей чистоты при нерасторжимом браке двух начал.


Не ставя под сомнение порядочность Потта, правдивость его описания, а тем более сведений Вайденфельда, изложенных им на кабалистическом языке, без околичностей заявим, что растворитель, о котором говорит Потт, не имеет ничего общего с растворителем Мудрецов. Об этом со всей очевидностью свидетельствуют химический характер реакций и жидкое состояние растворителя. Люди сведущие знают, что универсальный растворитель — самый настоящий минерал, сухой и жилковатый, прочный, обладающий твёрдой консистенцией и кристаллической структурой. Это не жидкость, не текучая ртуть, а соль, камень или каменная соль (sel pierreux), откуда и её герметическое название — селитра (Salpêtre, то есть sal petri, каменная соль), соль Мудрости (sel de sagesse) или соль alembroth, которую некоторые химики полагают образовавшейся посредством одновременной сублимации дейтохлорида ртути и хлорида аммония. Всё сказанное позволяет нам забраковать растворитель Потта, по своей природе слишком далёкий от металла, чтобы его можно было с успехом использовать в работе Магистерия. Если бы Потт помнил фундаментальный принцип нашего искусства, он бы вообще поостерёгся отождествлять свою жидкость с универсальным растворителем. Принцип этот заключён в следующих словах: Металлы могут достичь совершенства в металлах, посредством металлов и вкупе с металлами. Тот, кто предаст забвению эту основополагающую истину, не откроет ничего полезного для трансмутации. Если металл следует сначала растворить, делают это, согласно философским представлениям и традиционному учению, с помощью металлического растворителя (solvant métallique), близкого ему по природе. Лишь подобное воздействует на подобное. Наилучший агент, выделенный из нашей магнезии (Magnésie), то есть наш субъект (sujet), принимает вид металлического тела, заключающего в себе духи металлов, хотя сам он, строго говоря, не металл. Это и побудило Адептов, желавших утаить его от людей алчных, дать ему имена различных металлов, минералов, каменных образований и солей. Среди таких имён самое привычное — Сатурн, который рассматривается как металлический Адам (Adam métallique). Здесь самое время предоставить слово Философам, специально занимавшимся данной проблемой. Ниже мы приводим перевод очень показательной главы из труда Даниеля Милия[420]. Глава посвящена Сатурну и воспроизводит взгляды двух знаменитых Адептов: Исаака Голландца и Теофраста Парацельса.

«Философ, разбирающийся в герметических писаниях, знает, что значение Сатурна столь высоко, что его следует предпочесть обычному природному золоту (or commun et naturel). Сатурн называют даже истинным золотом (Or vrai) или материей и субъектом Философов (Matière Sujet des philosophes). Ниже мы приводим свидетельства выдающихся философов, подтверждающие эту точку зрения.

В своём Растительном Делании Исаак Голландец говорит: „Знай, сын мой, что камень Философов получают с помощью Сатурна и в совершенном своём состоянии он воздействует и на человеческое тело — как снаружи, так и изнутри — и на металлы. Знай также, что самая большая тайна связана с Сатурном, потому что лишь в нём осуществляется путрефакция золота. Сатурн содержит в себе совершенное золото (or probe) — с этим согласны все Философы, — надо только убрать из него все примеси, сиречь кал, и тем самым его очистить. Внешнее при этом уходит внутрь, а внутреннее являет себя снаружи, отсюда и красный цвет, свойственный совершенному золоту (Or probe).

Сатурн легко переходит в раствор и легко коагулирует; он без труда отдаёт свою Ртуть, свободно сублимируется, вплоть до того, что сам становится Ртутью Солнца (mercure du soleil). Сатурн содержит в себе золото, в котором нуждаётся Меркурий, и его Ртуть столь же чиста, как и Ртуть золота. Вот почему для нашего Делания Сатурн куда предпочтительнее золота, ведь если ты хочешь извлечь Ртуть из золота, тебе придётся потратить больше года, тогда как из Сатурна Ртуть выделяется за двадцать семь дней. В принципе подходят оба металла, но с полным основанием можно утверждать, что Сатурн — камень, имя которого Философы называть не вольны и оно скрыто до сего дня. Если бы его имя стало известно, многие без труда его бы заполучили, и наше искусство стало бы чем-то заурядным и вульгарным. Время и расходы значительно бы сократились. Дабы избежать этого, Философы тщательно скрывают истинное имя Сатурна. Некоторые из них прибегают к искусным иносказаниям, говоря, что Сатурн — это сосуд, в который не надо добавлять ничего постороннего: всё, что надо, есть в нём самом. Поэтому любой человек, сколь беден он бы ни был, может обратиться к этому Деланию, не требующему особых затрат. Он получит Луну, а вскоре и Солнце без труда и за достаточно короткий срок. Мы, таким образом, обнаруживаем в Сатурне всё необходимое для Делания. Меркурий там отличного качества, в нём также проявляются все цвета Делания: истинно чёрный, белый и красный цвета, а также нужный вес“.

Заявляю вам после всего сказанного, что Сатурн и есть наш философский камень (pierre philosophique), а также та латунь (Laiton), из которой посредством нашего краткого Искусства (Art bref) без больших издержек и довольно быстро можно выделить Ртуть и наш камень. Также и камень, который мы получаем, есть наша латунь, а острая вода (eau aiguë), сущая в ней — наш камень. Горы книг посвятили Философы этому камню и этой воде.

В Пятом правиле Сатурна Теофраст Парацельс пишет:

„Сатурн так говорит о своём естестве: шесть (металлов) соединились со мной и влили в моё ветхое тело свой дух (leur esprit), но вместе с ним и то, что они не хотели мне передавать. Мои духовные братья проникли в самое моё тело, которое есть огонь, и огонь пожирает меня. Так все они (металлы), кроме двух, Солнца и Луны, очищаются моей водой. Мой дух — вода, которая размягчает застывшие тела моих уснувших братьев. Однако моё тело в заговоре с землёй, и всё, что связывается землёй, становится подобно ей и ею поглощается. Никто на свете, кроме меня, не может этого сделать. Поэтому химикам следует отказаться от всех других способов и обратиться к тем возможностям, которые предоставляю им я.

Холодный камень во мне самом — это моя вода, с помощью которой можно сгустить духи семи металлов и сущность (essence) седьмого, Солнца или Луны, и по истечении трёх недель с Божьей помощью приготовить месячную кровь Сатурна (menstrue de Saturne), вмиг растворяющую жемчуг. Если духи Сатурна переходят в жидкое состояние, они тут же коагулируют во всём объёме и извлекают из золота активированное масло (huile animée). Такой способ позволяет мгновенно растворить любой металл или драгоценный камень, и в случае необходимости Философ пользуется им. Но тут я умолкаю, хотя до сих пор говорил вполне откровенно“».

Завершая разбор статуи Благоразумия и символических атрибутов нашей науки, скажем несколько слов о циркуле (compas) в правой руке у статуи, выполненной Мишелем Коломбом. Итак, зеркало поведало нам о субъекте искусства (sujet de l'art), два лица — об обязательном союзе нашего субъекта с избранным металлом, а змей — о неизбежной гибели и славном восстановлении тела, порождённого этим союзом. Циркуль, в свою очередь, даёт нам дополнительную информацию, касающуюся соотношения (proportions) веществ. Без неё невозможно должным образом, правильно и точно осуществить Делание. Эту мысль и выражает циркуль, чьи ножки служат не только для измерения расстояний между ними и их сравнения, но и для построения геометрически совершенной линии — окружности, выражающей герметический цикл и выполненное Делание. Мы уже отмечали в данной работе, с какими пропорциями и какими весами мы имеем дело — именно эту тайну иллюстрирует циркуль, — показав, что они соответствуют двум понятиям — естественному и экспериментальному весу (poids de nature et celles des poids de l’art). He будем повторяться, скажем лишь, что о соразмерности, обусловленной естественными пропорциями — соразмерности, которую нельзя объяснить логически, хорошо сказал Линто: «Свойства Серы проявляются только до достижения определённого соотношения». Соотношения же экспериментальных весов, которые подчиняются воле художника, находят выражение в афоризме Космополита: «Вес тела един, а вес воды множествен (Le poids du corps est singulier et celui de l’eau pluriel)». Но так как Философы учат, что Сера способна поглотить от десяти- до двенадцатикратного количества Ртути, возникает необходимость в дополнительных операциях (например, в пропитках, imbibitions), в том числе повторных (réitérations), на которых авторы особо не останавливаются. Мы поступим точно так же, давая неофиту проявить свою проницательность и самому проработать эти сугубо практические детали, тем более, что они второстепенные и не представляют большой сложности.

VII

Сумерки в нантском соборе постепенно сгущаются.

Тень ложится на готические своды, заполняет нефы, окутывает каменные фигуры величественного здания. Строгие мощные колонны рядом с нами поднимаются к переплетённым аркам, трансепту, парусам свода, уже исчезнувшим в надвигающейся темноте. Звенит колокол, вторя невидимому священнику, вполголоса читающему вечернюю молитву. Лишь спокойное пламя свечей золотыми блёстками покалывает мрак святилища. Служба заканчивается, и над всеми холодными безжизненными предметами — свидетелями далёкого прошлого, хранящего в себе столько тайн и загадок, воцаряется мёртвая тишина.

Из полумрака нечёткими расплывчатыми тенями выплывают четыре каменных стража в застывших позах. Символические жёны — безмолвные часовые древней Традиции, несущие службу по углам пустого мавзолея, — и мраморные изваяния людей, чьи тела брошены и зарыты неизвестно где, волнуют и будят мысль. О тщета земных благ! Бренность человеческих сокровищ! Что осталось от тех, о чьей славе, о чьих великих делах мы сегодня вспоминаем? Надгробный памятник, и того меньше: предлог для создания произведения искусства, некий носитель информации, бесполезный шедевр, лишившийся того, для чего он был создан, простая историческая достопримечательность. Однако её философская значимость и выраженное через неё духовное учение отодвигают на второй план привычную роскошь, свойственную такого рода творениям.

При виде благородных фигур основных Добродетелей, под которыми скрываются четыре стороны вечной мудрости, приходят на ум слова Соломона (Прит. 3:13–19):

«Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрёл разум. Потому что приобретение её лучше приобретения серебра, и прибыли от неё больше, нежели от золота. Она дороже драгоценных камней, и ничто из желаемого тобою не сравнится с нею. Долгоденствие в правой руке её, а в левой у неё богатство и слава; Пути её — пути приятные, и все стези её — мирные. Она — древо жизни для тех, которые приобретают её, — и блаженны, которые сохраняют её. Господь премудростью основал землю, небеса утвердил разумом».


Содержание:
 0  Философские обители  1  Олег Фомин. Неузнанный король священного искусства
 2  Необходимые замечания  3  Ко второму изданию
 4  К третьему изданию  5  К первому изданию
 6  Ко второму изданию  7  К третьему изданию
 8  Философские обители  9  I. История и памятники искусства
 10  II. Средние века и Ренессанс  11  III. Средневековая алхимия
 12  IV. Алхимическая лаборатория из легенд  13  V. Химия и философия
 14  VI. Герметическая кабала  15  VII. Алхимия и спагирия
 16  Книга вторая  17  Саламандра из Лизьё
 18  Алхимический миф об Адаме и Еве  19  Луи д’Эстиссак
 20  Лесной житель. Мистический вестник из Тьера  21  Удивительный гримуар из замка Дампьер
 22  Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского  23  VI. Герметическая кабала
 24  VII. Алхимия и спагирия  25  I. История и памятники искусства
 26  II. Средние века и Ренессанс  27  III. Средневековая алхимия
 28  IV. Алхимическая лаборатория из легенд  29  V. Химия и философия
 30  VI. Герметическая кабала  31  VII. Алхимия и спагирия
 32  Книга вторая  33  Алхимический миф об Адаме и Еве
 34  Луи д’Эстиссак  35  Лесной житель. Мистический вестник из Тьера
 36  Удивительный гримуар из замка Дампьер  37  Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского
 38  Солнечные часы дворца Холируд в Эдинбурге  39  Парадокс безграничного прогресса наук
 40  Потоп  41  Атлантида
 42  Большой пожар  43  Золотой век
 44  Саламандра из Лизьё  45  Алхимический миф об Адаме и Еве
 46  Луи д’Эстиссак  47  Лесной житель. Мистический вестник из Тьера
 48  Удивительный гримуар из замка Дампьер  49  вы читаете: Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского
 50  Солнечные часы дворца Холируд в Эдинбурге  51  Парадокс безграничного прогресса наук
 52  Потоп  53  Атлантида
 54  Большой пожар  55  Золотой век
 56  Комментарии  57  Использовалась литература : Философские обители
 
Разделы
 

Поиск

электронная библиотека © rumagic.com