Матрица жизни на Земле. Том 4 : Эрнст МУЛДАШЕВ читать книгу онлайн, читать бесплатно.

на главную страницу  Контакты  реклама, форум и чат rumagic.com  Лента новостей




страницы книги:
 0
»

вы читаете книгу

МУЛДАШЕВ Эрнст Рифгатович

Доктор медицинских наук, профессор, генеральный директор Всероссийского Центра глазной и пластической хирургии Минздрава России, заслуженный врач России, обладатель медали «За выдающиеся заслуги перед отечественным здравоохранением», хирург высшей категории, почетный консультант Луисвильского университета (США), член Американской академии офтальмологии, дипломированный офтальмолог Мексики, мастер спорта, трехкратный чемпион СССР по спортивному туризму.

Э.Р. Мулдашев — крупный российский ученый с мировым именем. Он является основателем нового направления в медицине — регенеративной хирургии, т. е. хирургии по «выращиванию» человеческих тканей. Им впервые в мире успешно проведена операция трансплантации глаза. В настоящее время ученый работает над основами клонирующей хирургии, т. е. хирургии по регенеративному воссозданию целых органов.

Ученым разработано более 100 новых видов операций, изобретено и внедрено в производство 83 вида биоматериалов «Аллоплант», опубликовано более 300 научных работ, получено 58 патентов России и многих стран мира. С лекциями и операциями он побывал более чем в 40 странах мира. Ежегодно проводит 600–800 сложнейших операций.

Э.Р. Мулдашев признает, что до сих пор не может полностью понять суть своего главного изобретения — биоматериала «Аллоплант», который стимулирует регенерацию человеческих тканей. Понимая, что «Аллоплант», изготовленный из тканей умерших людей, несет в себе глубинные природные программы по созданию человеческого тела, Э.Р. Мулдашев в процессе исследований общается не только с различными учеными (физиками, молекулярными биологами и др.), но и обращается к основам религий и эзотерических знаний.

Именно поэтому им были организованы 5 научных экспедиций в Гималаи, Тибет и Египет, которые значительно углубили понимание проблем регенеративной хирургии. Но эти экспедиции сопровождались еще и сенсационными открытиями философского и исторического толка. По результатам первой гималайской экспедиции Э.Р. Мулдашевым написана книга «От кого мы произошли?», которая многократно переиздавалась и переведена на многие языки мира.

Предлагаемый читателю многотомник автора «В поисках Города Богов» написан в увлекательном стиле, но по своей сути он глубоко научен и затрагивает глобальные философские проблемы.

Р.Т. Нигматуллин, доктор медицинских наук, профессор, академик РАЕН


Санкт-Петербург

Издательский дом «Нева» 2005


УДК 133 ББК 86.42 М90



Автор книги — всемирно известный офтальмолог и исследователь Э.Р. Мулдашев, работая над следующим томом книги «В поисках Города Богов» — «Матрица жизни на Земле», вдруг обнаруживает, что предисловие к этой книге получилось слишком большим…

Тем не менее, автор решил оставить все как есть и издать это предисловие отдельной книгой, потому что в нем описаны мы с Вами — плохие или хорошие, но… на смену которым в поднебесном Городе Богов уже создан Новый Человек.


Мулдашев Э.Р.

Том 4

Предисловие к книге «Матрица жизни на Земле»

В ПОИСКАХ ГОРОДА БОГОВ 

Содержание

Предисловие автора, или маленькая история о том, как я пишу книги

Давайте подумаем о мыслях

Сантехнический этюд № 1

Цветастые галстуки, начищенные туфли и человеческое достоинство

Сантехнический этюд № 2

Дурь

Сантехнический этюд № 3

Кто на что горазд

Пакистанская любовь

Поле Любви

Сантехнический этюд № 4

А все-таки здорово, что среди нас есть тупые люди

История о том, как меня принимали и выгоняли из КПСС

История о том, как меня хотели «попробовать» американки

Я прошу прощения… сантехнический этюд № 5

Желтая авторучка

История о шести стаканах виски и 48 презервативах

Сантехнический этюд № 6

Мумия

Реклама. Феномен обратной реакции

Американские боевики. Феномен обратной реакции

Гостеприимство

Богом торговать нельзя!

Надоело!

Патриотизм

Слава культуре!

Валюта Дружбы

Роль журналиста в жизни человека

Длинные ресницы шоу-бизнеса

Bay!

Извините… сантехнический этюд № 7

Олег Константиновищщ

История женской страсти

Страсть

Сантехнический этюд № 8

Казначейство

Честь

Сантехнический этюд № 9

История о тяжелом материальном положении газовиков и банкиров

Спинка гуся

Сантехнический этюд № 10… опять

Импотенция жадных

Очередной сантехнический этюд…

№ 11

Красный фонарь

Точка жадности

Опять сантехнический этюд… № 12

Сидоров

Храм Счастья

Финальный сантехнический этюд

Дерьмооборот Михалыча в природе

Стержень авторучки

Глаза Любви

Эпилог



Предисловие автора, или маленькая история о том, как я пишу книги

Наша тибетская экспедиция по поискам Города Богов давно уже закончилась. А я все никак не могу поставить точку. Я все пишу и пишу книги, посвященные этой удивительной экспедиции, в ходе которой удалось найти такое… такое, что, честно говоря, не укладывается в моей голове. Вот уже четвертую книгу (вернее, четвертый том) пишу об этой экспедиции. И чувствую, что пятый том тоже просится. Сериал какой-то получается, но не бразильский, а тибетский.

Мне, может быть, хотелось все уместить в один или два тома, но у меня этого не получилось, хотя я прекрасно знаю, что «краткость — сестра таланта». Я, может быть, хотел бы излагать только факты, чтобы все остальное домыслили Вы сами, дорогой читатель, но мысли в ходе анализа фактов будоражили меня так сильно, так сильно, что я все-таки решился написать еще и то, о чем я думаю.

Давайте подумаем о мыслях! Эти мысли, возникающие невесть откуда; втягивали меня в невообразимый хоровод, и я, вовлеченный в этот хоровод, мчался вместе с ними невесть куда, краешком души ощущая, что и во мне, как и в любом другом человеке, превалирует все же Человек-Мысль, а не «телесная машина». Я не хотел верить, что Мысль есть всего лишь беспутная фантазия, а украинское выражение «маешь вещь» распространяется на все аспекты жизни. Я хотел верить в Силу Мысли, потому что я всего-навсего знал, что вначале возникает Мысль, а уж потом что-то делается: куется, пашется или… ухаживается за женщиной. Я понимал, что Человек-Мысль всегда идет впереди, а Человек-Пространство послушно следует за ним, будучи его порождением. И именно Человек-Мысль осваивает и вовлекает в божественный вариант жизни Пространство, а вернее Пространства: трехмерное, четырехмерное, пятимерное и другие.

Мир Свободного Времени (или Тот Свет), во главе которого стоит сам Бог, и в котором живут Люди-Мысли, не успокаивается; он все втягивает и втягивает в жизнь другие части мироздания, в том числе и Пространство, в том числе и наш трехмерный мир, в том числе и нас с Вами… вместе с авоськами и блуждающей в сомнениях душой. Все так сложно в этом мире, так сложно… так сложно. Но… так, наверное, и должно быть, чтобы и в нашем трехмерном мире иметь возможность вот так, как я сейчас делаю, сидеть и, удерживая в пальцах нелепую дешевую авторучку, которая тоже является одним из вариантов трехмерного искривления Пространства, писать то, что диктуют мне мои мысли, те самые мысли, о существовании которых мы можем только догадываться, но не можем их, к сожалению, пощупать и тем более доказать, что мысли и в самом деле существуют, будучи похожими на живые существа, среди которых живешь и ты — вечный Человек-Мысль.


Я посмотрел на дешевую авторучку, с помощью которой записывал свои мысли. Она была желтой и какой-то по-дурацки ребристой, явно не удовлетворяя требованию удобного удерживания ее в пальцах. Я даже поморщился, представив изобретательскую мысль по созданию этих ребер на авторучке. Но эти ребра были мне приятны; они как-то уютно щекотали пальцы.

Свои книги я обычно пишу в приемной. Она у меня большая — квадратов эдак пятьдесят. Пишу я книги по вечерам, когда все уходят с работы. Днем писать не удается, потому что я много оперирую, да и люди считают, что если человек пишет, то он не работает, а… занимается чем-то… ну… чепухой какой-то. Но и по вечерам возникают такие важные вопросы для директора, как сейчас, например.


Сантехнический этюд № 1

— Шеф, трубу прорвало в подвале! Потоп… почти Всемирный… начинается. Мышь там утонувшая плавает. Белая… как смерть!

— А почему белая? — спросил я завхоза.

— Ну… с вивария, наверное, сбежала!

— А чо там, в виварии-то, клетки дырявые, что ли?

— Да одна, дырявая, вот уже полгода стоит. Бухгалтерия, все счет… на дыру… не оплачивает. Через эту дыру не то что мышь, а целая крыса убежит…

— А утонувшие крысы там у вас не плавают?

— Пока еще нет. Только мышь плавает. Белая.

— Перекрыть надо, стояк-то! — важно посоветовал я.

— Ясно! Щас перекроем, шеф!

В такие моменты мне всегда кажется, что принимать решения, пожалуй, труднее, чем работать физически. Куда проще, по приказу, выдохнув «твою мать!», завернуть вентиль мозолистой рукой и победно отрапортовать:

— Шеф! Задание выполнено! Вентиль перекрыт! Мышь белую тоже убрали!

— Теперь воду надо бы откачать из подвала, — посоветовал я.


— Ясно, шеф! Помпу вызывать?

— А как же еще?! Ведрами что ли будете таскать?

— Понятно… Ведрами-то… несколько тысяч ведер получится. Воды там, в подвале, море. Олег, сантехник, чтобы под моим… руководством вентиль перекрыть, даже голову в воду совал. Хотел увидеть, где он, вентиль, находится. Но не увидел — вода мутная, дрянь в ней всякая плавает. Олег даже предлагал воду в этом месте марлей профильтровать, чтобы вентиль увидеть. Он глаза в воде легко открывает, но, говорит, мусор на глаза налипает.

— Ну и как, профильтровали воду-то? — со смехом спросил я.

— Залифы, главной медсестры, на месте не было. Марли, фильтрования… много надо.

— А вентиль-то, нашли?

— С трудом нашли, — ответил завхоз.

— А как нашли-то?

— Нащупали, шеф! Рукой.

— А-а-а… Теперь давайте, помпу вызывайте!

— Какую помпу вызывать, шеф? С длинным шлангом или с коротким? С длинным дороже.

— С длинным, конечно. Вы что, воду, где всякая подвальная дрянь плавает, на площадь перед зданием Центра выливать будете, что ли?

— Да, да, да… Ты прав, шеф! С длинным лучше.

— С чем… длинным?

— Шлангом…

— Давайте! А воду сливайте в овраг, который позади здания.

— Ладно, шеф.

Помню, в этот момент я успокоился и снова принялся за книгу. Перед моими глазами опять предстал величественный Город Богов, увидеть который нам выпало счастье. А он ведь, наверное, был создан за счет силы Мысли, когда человек, всего-навсего один человек, мог зарядить своей психической энергией даже гигантский каменный лазер, луч которого мог обтачивать целые горные хребты, чтобы сделать колоссальные по размерам монументы и пирамиды.


Цветастые галстуки, начищенные туфли и человеческое достоинство

Я сидел в своей приемной за длиннющим столом для заседаний и писал. Стол этот нравился мне, — на нем было легко разложить все бумаги. Я смотрел на свои полевые дневники и рисунки, раскинутые на столе, и все более и более погружался в другой мир — тот мир, который мы видели там, в Городе Богов, и который резко отличался от мира, где мы с Вами живем, смачно поправляя цветастые галстуки и с удовольствием поглядывая на начищенные туфли, памятуя, что… сама Америка считает галстук и туфли главным достоинством мужчины.


Эти цветастые галстуки и начищенные туфли мелькают перед нами каждый день, и мы даже не задумываемся над тем, что они — галстуки и туфли — были созданы, прежде всего, мыслью, той самой мыслью, которая когда-то у кого-то возникла и начала свербить днем и ночью, чтобы потом, через долгий период усилий и громких речей, заставить Джона, Ганца, Васю или Ахмадуллу надеть на… холщовую рубаху без ворота этот самый цветастый галстук и заменить… лапти или дырявые чуни на прекрасные начищенные туфли.

Я понимал, что цветастые галстуки, наверное, нелепо смотрелись на фоне холщовой рубахи без ворота, а начищенные туфли явно не гармонировали со штанами, в которых, извините, даже обмочиться было бы не стыдно. Но кто-то и зачем-то своей невесть откуда возникшей мыслью требовал и требовал того, чтобы человек имел достоинство, пусть даже это достоинство имело «в деталях» или «начищенный» характер, но достоинство — человеческое достоинство. И это достоинство все равно, рано или поздно, возникло у людей, и они, эти люди, заменили… из-за цветастого галстука… холщовые рубахи на элегантные белые сорочки, а из-за начищенных туфель… сняли многократно описанные портки (без трусов!) и надели вместо них красивые брюки, которые, извините, мне еще и гладить, чтобы стрелочка на них тоже подчеркивала достоинство человека. Эх, как нелегко было Оливеру Кромвелю или Петру Первому «всаживать» в людей то, что повышало их, людей, достоинство, снимая с них поганые холщовые робы или обрубая рукава до пола, чтобы они, люди, хоть в этом — цветастом галстуке или начищенных ботинках — почувствовали свое достоинство, то достоинство Человека, которое повелел иметь ему Бог… потому что Человек есть воплощение Пяти Божественных Элементов, объединенная сила которых столь велика, столь велика, что с помощью нее можно было построить… даже Город Богов… построить для… И не надо смеяться над цветастым галстуком или начищенными ботинками, ведь достоинство человека определяется далеко не… только мужским достоинством, о существовании которого, извините, трудно догадаться… без цветастого галстука и начищенных ботинок, хотя… иногда… и… И, наверное, Оливер Кромвель и Петр Первый даже и не догадывались о том, что они силой насаждали Культуру, ту самую Культуру, которая повышает… всего-навсего… достоинство Человека, поскольку Бог определил Его — в мятой холщовой рубахе и многократно… портках — как воплощение Пяти Божественных Элементов, чтобы он, когда-нибудь сняв эту рубаху и портки и надев начищенные до блеска туфли и цветастый галстук, почувствовал в себе великую силу Огня, Воды, Ветра и Земли, ведь все вместе они способны пользоваться Силой Бога через Любовь к Нему — Создателю.

А ведь не зря, не зря в тибетских легендах упоминается, что Город Богов был создан с помощью энергии Пяти Элементов! — чуть не воскликнул я. — В те времена Человек, наверное, имел достоинство… первородное достоинство.

Я призадумался минут на пять, наклонил голову и… увидел, что цветастого галстука на мне нет. Я подвигал ногами и посмотрел на них, — мои поношенные хирургические шлепанцы на фоне мятых (правда, не…) штанов, не наводили на мысль о человеческом достоинстве.

А достоинство, человеческое достоинство, обязательно будет повышаться. Исторически и… даже… эволюционно повышаться, чтобы когда-нибудь, пройдя этапы «цветастых галстуков» и «начищенных ботинок», стать таким сильным, таким значимым, что человек, обладающий таким достоинством, вдруг почувствует, что его мысли, оказывается, начинают влиять на людей как бы сами по себе, как бы даже… без слов. Этот человек будущего, достоинство которого уже не требует процедуры «ношения цветастых галстуков», будет уже знать, что он стремится к главному — тому, что предначертал Бог. А именно к тому, что рано или поздно, может быть через много-много будущих жизней, он, Человек, достигнет того уровня, когда странный телепатический голос, исходящий из Царства Мертвых, поведает ему вожделенное заклинание, произнеся которое, он — Человек будущего, вдруг осознает, что его мысли, оказывается, обладают силой, даже такой силой, что его мысль, простая мысль, способна поднять огромную каменную глыбу и делать многое-многое другое… что… у него, Человека будущего, возникнет страх, страх перед тем, что человеческая Мысль еще и опасна… если ее обратить во имя Зла. Но древняя заповедь, «жить надо с Чистой Душой», тут же всплывет у него в голове и начнет так давить, так давить, что уже будет казаться, что весь свет уже не мил, потому что Совесть, вездесущая Совесть, набравшая в ходе эволюции человека колоссальную силу, даст внутренний и очень мощный толчок. Что от него не просто сотрясется все тело, а начнет попахивать даже смертью — душевной смертью. Наверное, Вы, дорогой читатель, замечали, что только те люди, для которых правило «никогда не переступать через свою совесть» является внутренней потребностью, выглядят достойно, будь то пожилая актриса в стареньком, но чистом платье, будь то молодой парень в джинсах, но с горящими и светлыми глазами, будь то… еще кто-нибудь.

Жизнь просит, жизнь требует, чтобы люди выглядели достойно, потому что достоинство есть тот самый аспект человеческой души, который ведет человека вперед к главной цели, когда он сможет с помощью силы Пяти Божественных Элементов вершить то, о чем сейчас даже мечтать трудно… вспоминая, правда, иногда, что много-много жизней назад, тебя, ведь заставляли надеть на холщовую рубашку без ворота цветастый галстук, чтобы ты — дурной и неразумный — хоть чуть-чуть подумал о человеческом достоинстве, которое поведет тебя вперед по пути прогресса под знаменем Чистой Души под неусыпным контролем Совести.

В нашем Всероссийском Центре глазной и пластической хирургии заместителем генерального директора работает Венера Узбековна Галимова. Она не просто блестящий хирург, но и доктор медицинских наук, профессор, да и к тому же еще и член Высшей Аттестационной Комиссии (ВАК) России. Ей часто приходится «тусоваться» в Москве среди высокого ранга академиков и профессоров, в среде которых, извините, встречаются и такие, от которых аж на три версты веет всезнайством и апломбом. Так вот она, эта миниатюрная женщина-хирург, пользуясь к тому же правами красивой женщины, умеет выстраивать этих — с задранными носами всезнаек — по струнке, да так выстраивать, что им даже боязно отклоняться впредь от этой «струнки». И делает она это только с помощью своего человеческого достоинства, пусть периферийного, пусть уфимского, но достоинства, когда в глазах светится незапятнанная совесть, в лучах которой меркнут даже самые «цветастые галстуки» и «начищенные ботинки». А я горжусь этим, потому что знаю, что достоинство человека определяет не его «центральное» или «ведущее» положение в обществе, а Богом данное (и не запятнанное!) достоинство, которое, уже пройдя этап «цветастых галстуков» и «начищенных ботинок» ведет людей вперед и вперед по совсем другой линии — по линии Чистой Души, чтобы когда-нибудь… когда-нибудь предстать перед Богом в достойном человеческом обличий.


Сантехнический этюд № 2

— Шеф, длины шланга не хватает! — прервал мои мысли голос завхоза. — С коротким, что ли, вызвали?

— Чего с коротким? — не понял завхоз.

— Да помпу! С коротким шлангом… — пояснил я.

— Да нет! Помпа, как и заказывали, приехала с длинным шлангом. Я сам тянул шланг, огибая здание, чтобы в овраг его опустить и воду из подвала туда выкачивать. Но не хватило длины, только до угла дотянулся, шланг-то! Вот и качаем воду…

— Куда качаете?!!

— Извини, шеф! На газон качаем. Цветы, правда, засрали…

— Совсем?..

— Ну… не совсем. Кончики еще торчат… Но если дальше откачивать… Короче, я остановил качку… ой… качание… воды на газон. Понимаешь, шеф, — вода на асфальт полилась, чего ты запретил делать. А в ней, воде этой, столько дряни… подвальной… столько… слизь какая-то, что Любка-раздатчица, проходя мимо, поскользнулась и чуть не шмякнулась в эту слизь; хорошо, что Олег-сантехник подхватил ее, правда коленом въехал в эту подвальную дрянь. Но Олег и так в этой подвальной воде почти купался, когда голову в нее совал, чтобы вентиль найти. Говорит, что там, в подвале, вода была чище. Понятно, грязь ведь оседает, а помпа-то, она со дна качает.

— Остановил, говоришь, качку-то… ой… откачивание?

— Остановил, шеф! Решительно остановил! Ой, скажу тебе, шеф, как на духу скажу! Предыдущий завхоз, Колька-то, таким тупым был, таким тупым, что не догадался запретить в подвале гадить. Ведь туалетов в Центре — на каждом шагу: в каждой палате и в каждом кабинете не только туалет, но и душ есть! Чистейшие и белые — в них даже покушать не зазорно! Когда я хожу в любой наш туалет, меня гордость изнутри распирает. Я тебе, шеф, конкретно скажу, без лести скажу — знаешь ты туалетную психологию, знаешь…

— Туалетную психологию, говоришь?

— Не зря ты, шеф, в каждом углу туалет поставил… Не зря… Говорят, даже в Кремле туалет днем с огнем не сыщешь! Сделают обычно один, да и тот только для сотрудников! Будто посетители по нужде не ходят! — разгорячился завхоз. — Сам я, шеф, в Москве два раза был. Раз пришлось целый день торчать в огромном здании. Ох и намучился! Полдня прождал одного начальника в приемной, а встретил его знаешь где? В туалете, на цокольном этаже! Когда в пятый раз туда с седьмого этажа бегал! Добрые люди посоветовали, не можешь попасть к начальнику — лови его в туалете! Уж туда-то он обязательно придет! Туалет-то один! То ли дело у нас, в Центре…

— А почему же у нас при таком количестве туалетов весь подвал загажен? — задал я каверзный вопрос.

— Я вот что думаю, — когда люди в чистом и красивом здании гадят, они себя круче считают! Самоутверждаются, блин!

— А-а-а…

— Я-те больше скажу, шеф. Народ, особенно пришлый, подслеповатый чаще, все равно в подвал сходить норовит, будто бы там, среди… слаще… Шагу не ступишь — дерьма и бумаги навалом… использованной. Туалетная бумага, шеф, через шланг легко проходит, а газета или, особенно, лощеная бумага со всяких там рекламных проспектов, туго идет. И зачем ее только… используют… Она ведь скользкая и жесткая! Те двое работяг, которые на помпе работают и всю жизнь в… возятся, сразу сказали, что через короткий надо. Но ты ведь, шеф, сказал, что надо через длинный! Вот мы и…. Работяги эти, которые на помпе работают, говорили, что народ любит халявные рекламные проспекты не по назначению использовать, особенно в подвале, где никакая сволочь не увидит…. А слепому-то, ему чо — хоть темнота, хоть свет… Только что они рекламные проспекты с собой носят? Читать-то все равно не могут, лучше бы туалетную бумагу носили. Она ведь, туалетная бумага-то, через любой шланг проходит, любой длины, даже такой, что все наше здание два раза окружить можно.

— М-да…

— Я, шеф, — продолжал завхоз, — сразу насчет длины шланга засомневался. На глаз прикинул. Но те работяги, которые на помпе работают и знают толк в… сказали, что длиннее шлангов не держим, потому что их все равно лощеная бумага забьет. Они, шеф, знают толк в подвалах-то. Говорят, что это есть место для чтения рекламных проспектов. Говорят еще, что у них опыт с более длинными шлангами был, но им приходилось возить с собой еще и бочку с чистой водой, чтобы заср… рекламный проспект выплюнуть. Вообще, шеф, рекламными проспектами надо запретить в нашем Центре пользоваться.

— А подвал-то чо не запираете, чтобы туда?..

— Понимаешь, шеф, я замок уже год как выписал. Сразу, как Кольку уволили… Но бухгалтерия говорит, что не проходит замок по статье… медикаменты. Законы, говорит, такие есть из Москвы пришедшие. Не обойти их! Я бы вот, шеф, закон о рекламных проспектах выпустил! Удивляюсь народу, скользкие ведь они…

— А Любка-то, раздатчица, на чем поскользнулась? — педантично поинтересовался я.

— Это Олежка, сантехник наш, лучше знает. Но думаю, шеф, логически думаю, что не на листе от рекламного проспекта она, Любка-то, чуть не расписалась. Лист от рекламного проспекта из шланга мятым выходит.

— На чем тогда?

— Ну, слизь какая-то… Люди, ведь, еще и сморкаются… А Олег-сантехник туда голову совал! Героем сейчас на всех глядит. Голову, говорит, мыть придется. Завтра с утра… Шампунью…

— А что, шланг нельзя было через окно прямо в овраг вывести? — я начал выходить из себя. — Тогда и длины шланга хватило бы, и никакой лист от рекламного проспекта не застрял бы… А вода с этой… дрянью напрямую в овраг уходила бы!

— Хорошая идея, шеф! Как сами не догадались?!! Правда, Олег-сантехник намекал на это, но сам подумай, шеф, разве поверишь Олегу, когда у него голова вся в…

— Выводите, короче, шланг через окно и продолжайте качать в овраг, ё-к-л-м-н! — потерял я терпение.

— Понял, шеф! А то мы вторую лужайку хотели…. Но Любка-раздатчица, к счастью, подскользнулась… Тут я и подумал…

— Качайте через окно, б…! — закончил я затянувшийся разговор в своей обычной манере.

— Понял, шеф! Щас исполним!

Когда завхоз выскочил выполнять директорский приказ, я опять взял в руки желтую авторучку и попытался вспомнить, о чем же я писал до этого. Я долго не мог собраться, но потом мысли потекли, все дальше и дальше унося меня от проблем помпы и… рекламных проспектов. Но полностью отвлечься так и не удалось.

Дурь

Конечно же я не считаю себя особо умным человеком. По жизни я допускал и допускаю много глупостей, когда так и хочется воскликнуть — «Эх! Какой же я был дурак!». Естественно, я стараюсь учиться на своих ошибках, но эти «уроки» не идут мне впрок, и я, в очередной раз допустив «дурь», краснею как рак и сильно смущаюсь, опять-таки приговаривая про себя — «Дурак, ведь был, а?! Дурак!». Одно лишь могу сказать в свое оправдание — «дурью маюсь» я не со зла, а по самой натуральной глупости.

Глупость проявляется во мне на полную катушку, чаще всего в виде нелепо произнесенной фразы, шутки ради, после которой, увидев недоумевающие лица, хочется «провалиться этажом ниже», чтобы никто не видел, как ты краснеешь, бурча себе под нос — «Эх! Деревенщина проклятая!». Какое-то время я слежу за собой, стараясь выглядеть умнее, но скоро устаю корчить из себя умного и… моя природная человеческая глупость прорывается вновь, опять вызывая нестерпимое желание «провалиться этажом ниже». И так всю мою жизнь, — интеллектуальные потуги изображать из себя умного перемежаются с подсознательными всплесками глупости. Мне даже кажется, что глупость заложена в человеке для того, чтобы через дурь осознать — что же оно такое — Умное. Но, к сожалению, в этой жизни я выдаю умного значительно меньше, чем того, что испокон веков зовется дурью.

Главной причиной проявления дури, на мой взгляд, является желание пошутить. А шутить, почему-то, всем хочется. Не бывает человека, который не шутит. Даже маститые академики шутят, начиная хохотать при этом первыми, а все остальные тоже хохочут, немедленно «стартовав», как только губы уважаемого академика начинают растягиваться в улыбке. Общий хохот получается, пусть даже не очень искренний, но хохот. А хохот — это уже хорошо. Это лучше, чем грызня или подсиживание с кривыми ухмылками.


Как важно вовремя захохотать!

Люди, когда шутят, не осознают того, почему-же они шутят.

— Шутится, что-то, — обычно отвечают они на заданный по этому поводу вопрос.

Но в шутках как раз и проявляется эта самая дурь человека, когда ты — шутящий — вдруг не поймал момент, во время которого и стоило бы вставить перченую фразу. Поймал этот миг — общий хохот, создающий атмосферу радости получается. Не поймал — дурь вышла — опять хохот, только смеются уже над тобой. И то и другое весело.

Каждый человек хочет доставить радость другим людям, ну… через шутку хотя бы (не всегда же деньгами или серьезным сексом!), но… иногда дурь получается, обидная такая дурь, когда ты, желающий доставить радость людям, вдруг должен краснеть как самый последний идиот, испортив себе настроение на весь вечер. Ужасно это обидно — по себе знаю.



Но уж таким, наверное, Бог создал наш трехмерный мир, когда понятие Радость связано не только с добротным домом и изобилием еды (жратвы!), но и с чем-то духовным, когда в. жизни хочется видеть такое… такое, ну, например: когда на тебя смотрят влюбленными глазами, когда делают неловкое движение, чтобы тебя поцеловать, получая, естественно, отказ, когда перед тобой корчат из себя умного, кидая фразы из Омара Хайяма, когда тебе (лично тебе!) рассказывают в сотый раз один и тот же анекдот, дико хохоча при этом, когда шутят невпопад, желая тебе понравиться, и тебе приходится деланно растягивать не только рот, но и глаза, когда… когда…

Таков уж наш мир — мир парадоксов — мир, в котором ты получаешь радость не только от правильного и неправильного, но и от…чужой дури (из-за нелепой шутки, например), не забывая в глубине души, что такую же дурь можешь совершить и ты — тот, который сейчас хохочет над чужой дурью…

И, дорогой чита тель, давайте признаемся сами себе, что ведь в принципе, здорово, что у людей есть эта самая… добрая дурь, — без нее скучно было бы жить. Ведь каждый из нас веселится, когда видит чужую дурь, и… в то же время готов «провалиться через пять этажей», когда самого угораздит совершить эту самую «добрую» дурь.

— Дурите почаще! — хочется порой воскликнуть. — Ведь это такая радость для других!

А ведь и в самом деле было бы скучно, если бы не было человеческой дури. Правильными и «отглаженными» ходили бы мы все. Да и Бог-Создатель, наверное, предусмотрел в своем гениальном деянии, что только через дурь можно понять свой… ум (если он, все же дан Вам Богом!). И поэтому хорошо, очень хорошо, что дурь порой проявляется всего лишь через нелепые шутки, — было бы хуже, если вместо ума была бы… одна дурь… черная дурь. — Шутите чаще, чтобы чаще попадать в дурацкое положение! Шутите для того, чтобы… проявлять свой ум в более серьезных делах, таких как работа или даже… серьез ный секс. — Кто чаще шутит, тот умнее в жизни! Критерием ума можно назвать дурь, но… добрую дурь. Да и скука, эта омерзительная скука, от которой пахнет смертью, все время подталкивает нас к… дури, чтобы… веселее жилось нам в этом мире — мире парадоксов или… мире испытаний, в котором невозможно понять что есть белое, пока ты не окунешься по самое горло в черное.

Есть две парадоксальные страны — Япония и США. Я был в обеих странах по много раз и многократно наблюдал, что японцы, в отличие от американцев, склонны постоянно подшучивать друг над другом, а американцы боятся делать это, все время думая о… правах человека. У японца в самом нутре сидит желание подшутить над своим японским товарищем, добро подмечая, например то, как ему — маленькому и неказистому, да еще и с «узкоглазой улыбкой» — удается достойно провести переговоры с маститым и вальяжным американцем, в сравнении даже с… животом которого он, японец, кажется просто карликом. Японцы все время «подначивают» друг друга, и все время громко хохочут. У них, у японцев, никакая «японская дурь» не пройдет мимо, поскольку японцы смеются не столько над удачной шуткой, а над дурью, которая выплывает в процессе произнесения шутки. Причем они смеются добро, как бы зная, что и он — смеющийся — вскоре допустит подобную добрую дурь, и над ним тоже будут смеяться, добро смеяться. Японцы, мне кажется, даже соревнуются в дури. Хохот сотрясает эту страну ежесекундно, а с этим хохотом в эту маленькую, стесненную крутыми горами страну, входит радость — радость жизни на Земле. В Америке тоже смеются. Но смеются сдержанно, в основном про себя. Дурь здесь непозволительна… позором считается… дурь-то. Поэтому люди американского происхождения все время живут с постоянной опаской — как бы не допустить эту самую дурь?! А дурь так и прет из них, американцев-то. Но скрытая дурь, условным рефлексом защищенная!


Она и вырваться наружу не может, и радость другим доставить! Вот и ходят американцы как манекены, потому что все время показать свою дурь боятся, хотя ее у них — хоть отбавляй. Например, всю жизнь (с дурости!) сэндвичи лопать, зады наращивая… и из-за этого переходить на бесхолестериновую диету для похудания. А потом, с голодухи, лопать уже пять порций сэндвичей (для сытости!), хотя самой американской наукой доказано, что углеводы этих пресловутых сэндвичей в организме сразу превращаются в тот же самый холестерин, от присутствия которого в крови надо было соблюдать эту дополнительную бесхолестериновую диету, из-за которой… для сытости хочется лопать еще и еще, и делать утренние пробежки со скоростью, которую позволяет бултыхание сэндвичей в животе. Борщ бы им, американцам, научиться варить! Да и хорошо бы им, американцам, посмеяться над своей «сэндвичевой дурью» и перестать считать манекен идеалом человека; тогда бы, возможно, не было более крупной дури, такой как разбомбить всю Югославию во имя спасения двух албанских деревень, или захватить Ирак во имя избавления древнего народа Мессопотамии от их лидера, который… не любит сэндвичи.

Я представил, удерживая в руках желтую ребристую авторучку, что, наверное, в других мирах четвертого, пятого и еще более высоких измерений, не говоря уж о родоначальном Том Свете, люди являются такими шутниками… такими шутниками, так не боятся проявить свою добрую дурь, что там не просто раздается радостный хохот, сотрясающий весь их неведомый для нас мир, но и процветает понятие Чистая Душа, поскольку чистота души напрямую связана с чувством розовой радости, которая у них, возможно, приобрела «общерадостные» черты, то есть черты радости, распространяющейся на все их человеческое общество. Да и мечтать они умеют, наверное, розово и… по-доброму, розово подкалывать друг друга.

Сантехнический этюд № 3

— Шеф! Воду из подвала откачали! Хорошо через окно пошла! — раздался голос завхоза.

— Как через окно? — испугался я.

— Ну, по шлангу, конечно! Не через форточку же брызгали! Шланг почти до дна оврага дотянулся. Я сам конец шланга держал. Старался даже, чтобы лакированная бумага, выбрасываемая струей, на деревья налипала.

— Ну и как? Налипла? На деревья-то?!

— Да нет, отваливалась все время.

— Слава богу! — с облегчением вздохнул я.

— Шеф! После откачки воды в подвале грязи осталось — охренеть можно! Чо с ней делать-то? Выгребать или оставлять, чтоб засохла?

— Выгребать, блин, конечно! Бумаги там, среди грязи, много осталось?

— Да нет. Она в первую очередь отсосалась.

— А грязь-то какая, жидкая?.

— Средней густоты, шеф.

— Тогда лопатой ее надо собрать в ведра и вынести. В овраг вынести! А не на газон!

— Понимаешь, шеф, лопат у нас совковых нет, штыковые только. А штыковой-то грязь, размазанную по полу, собирать — это то же самое, что ее столовой ложкой черпать. За три дня не справимся. Олег-сантехник, вон, провонял уже после того, как голову туда совал, но… другим-то не хочется… в культурном учреждении, все же, работаем… иностранцев, вон, полно разных мастей, даже синие были…

— Какие такие синие?

— Не помнишь, что ли, шеф? Сам же его оперировал! Негра этого, ну… синего. Олег-сантехник, когда его на входе увидел…

— Да вроде бы… Он, вроде бы, с сумкой большой шел… А с ней разве туда попрешься? На входе куда? В подвал, что ли? Хотя, кто их знает, негров-то? Олег-сантехник говорил, что на этого, синенького, как баклажан, он в полутьме наткнулся. Испугался даже…

— А что у вас там, в подвале, света нет, что ли?

— Да лампочка там перегорела…

— А что новую не вкрутите-то?

— Да электрики наши, шеф, такая сволота… такая сволота! Управы на них нет! Что-то у них там, в подвале, с проводкой' случилось, ну не идут туда, хоть под дулом пистолета веди, не идут.

— А что так?

— Да брезгуют. Чистюли чертовы!

— Чего брезгуют? Подвала?

— Да нет, шеф. Олега…

— Как так?

— Олег-то, по профессии своей, чаще в подвале обитает. Ему что?! Он вони почти совсем не чует! Он, этот сантехник чертов, считает, что в подвале лучше него никто не разбирается. Ответственный по натуре. Мы его «Подвальных дел мастером» зовем.

— А за что его брезгуют-то, электрики? Олега этого?

— Так он, Олег, все лезет и лезет в их электрические дела!

— В дела электриков лезет, что ли?

— Ну да. Он, Олег-то, может руки в дерьмо засунуть и… даже об штаны не обтерев, по лбу электрика щелкнуть за то, что он в подвале мало чего шурупит.

— Неужели щелкал он кого-нибудь… такой рукой?

— Щелкал, сволочь, щелкал… Серегу-электрика, который уволился, щелкал. Пятно даже, говорят, осталось… коричневое. Жалко Серегу, толковый был, хоть и пил. Ну, сам понимаешь, шеф, текучка у нас, текучка…. Из-за Олега, мне кажется, многие увольняются.

— Всех щелкает, что ли?

— Да почти всех, кто к нему в подвал суется!

— А Олега-то, что, держите, если…

— Щелкает, что ли?

— Ну… да.

— Знаешь, шеф, не каждый человек голову в дерьмо засунет. А Олег спокойно сует. Ценный кадр…

— М… — да.

— Но он, Олег этот, зараза, целый день с этой головой ходит, да и щелкает еще! Я с ним, конечно, политработу проводил, даже за… руку… в душ для сантехников водил, но там, понимаешь, шеф, кран протекает, мочалкой затыкали… Сапожники без сапог, блин!

— М… — да.

— Попробуй, шеф, найди таких кто… сует?! Когда последний раз Олег совал, то, сам понимаешь, муть помешала вентиль обнаружить. А Залифы, главной медсестры, не было на месте, сам знаешь. Но… и без марли обошлись. Олег почти плавал в… но обнаружил… рукой. Потом я, как руководитель, удостоверился…

— Ты тоже совал, что ли?

— Что?

— Руку.

— Да, шеф, совал. По плечо. До сих пор вонь справа чую. Вечером помыться планирую…

— Я не понял, так этот самый — синенький — в подвале был или нет? — решил уточнить я.

— Да был, наверное, шеф… Олег врать не будет. Говорит, видел. А он всегда в подвале обитает, Олег-то.

— Он, что, тоже в подвал… за этим ходил?! — опешил я.

— Кто?

— Да синенький, этот!!!

— Ходил, наверное… У них, у негров-то, сам понимаешь, шеф, культура ниже, чем у нас, — гордо поднял голову завхоз.

— Точно помню, был такой негр, — припомнил я. — Синеватый… Зеленку на его лице я не мог разглядеть, когда оперировал. Зеленый цвет на синем фоне не видать. Боялся не в том месте скальпелем разрез сделать… Так он же, вроде… фиолетовым был?

— Синим, точно синим, шеф!

— Таких негров не бывает.

— Олег, если хочешь, подтвердит. Удивился, говорит, когда синего увидел…

— В подвале?

— Ну…, Олег иногда и на поверхность выходит. Но в подвале видит лучше, зрение у него, говорят, ночное, как у кота или…

— Давайте, короче, выгребайте эту грязь из подвала! — разговор с завхозом начал меня утомлять.

— Как, шеф?

— Думайте давайте! Подключите Олега, который… в подвалах все знает. Ему же там обитать!

— Ладно, шеф! Щас совещание соберу! — важно произнес завхоз, закрывая дверь.

Я снова взялся за авторучку и с удовлетворением отметил, что она желтого, а не… коричневого цвета. Мысли постепенно стали набирать обороты.

— Странная штука — тупость! — подумал я.

Кто на что горазд

Я понимал, что одинаковых по умственным способностям людей не бывает. Более того, способности людям даются разные: кто-то силен в амурных делах, кто-то — в электрических, а кто-то… в подвальных. Способности, видимо, и определяют то состояние души, когда человек чувствует себя полноценным. Кто-то свою жизненную полноценность находит в политике, кто-то — в хирургии, кто-то — в электричестве, а кто-то… в подвалах. Как говорится, кто на что горазд! Слово «горазд» у меня ассоциируется со словом «педераст», поскольку я с молодости помню дворовые стихи. Кто мужчин любить горазд Тот, наверно, педераст! Я от одного человека слышал даже такую фразу — «Настоящая Любовь — это однополая любовь!» Я даже видел людей, склонных к «неестественно-задней любви», но признаюсь, что для меня понятие Любовь обязательно связано с образом женщины. Уж кто на что горазд, как говорится!

Слово «горазд», на мой взгляд, в более широком смысле связано с понятием «призвание». Самое страшное, если человек не нашел своего призвания, — ходит хмуро так, с недовольным лицом, и вечно ворчит. Ворчуны, мне кажется, и есть те люди, которые не нашли своего призвания. А ты, нормальный человек, который «нашел себя», все время чувствуешь себя виноватым перед ним, ворчуном, будто бы именно из-за тебя этот человек не нашел своего призвания. Ты долго терпишь их ворчание, порой очень долго… но рано или поздно «взрываешься» на ворчуна, обзывая его всякими там плохими словами, среди которых чаще всего звучит смачное русское слово «брюзга».

Брюзжащих людей, как правило, никто не любит. Почему? Да потому что люди подсознательно чувствуют, что брюзга не любит ни Бога, ни черта, ни женщину, ни мужчину… а любит только самого себя. Ему, брюзге, конечно же, трудно научить других чему-либо, потому что он, не найдя себя в жизни, может только брюзжать.

А вообще-то, хотелось бы дать совет ворчунам — научитесь любить! Постарайтесь любить! Натужно постарайтесь, даже несмотря на свой возраст! Если некого любить, полюбите что-либо — профессию, занятие, даже «бзик» свой, в конце концов, полюбите! Но полюбите! И тогда в вас вольется энергия, такая необычная и светлая энергия, что даже… поганый подвал засветится розовым светом.


Пакистанская любовь

Любви хотят все. Все люди едят, пьют, делают зарядку, и при этом… всегда хотят любви. Нет человека, который не хотел бы любви, пусть даже мало-мальской, но любви. Любви хотят даже в сугубо мусульманских странах, где женщина, скрытая под паранджой, явно не взывает к любви, хотя загадка всегда влечет, а вдруг под паранджой обнаружится такое… такое… что… ни словом сказать ни пером описать. Но чаще всего, из-под паранджи вылезает «такое», что… лучше бы и не вылезало!

Однажды я приехал с показательными операциями в государство Пакистан, где живут люди индийской внешности. Паранджу их женщины не носят, но… все время как бы порываются ее надеть. Хочется им что-то паранджу надеть, как велят их обычаи, но жарко в ней и противно ходить, в парандже-то, да и плохо видно через это сито. Да и губы хочется вывернуть и показать всем пакистанским мужчинам в… красивых белых кальсонах и рубашках навыпуск. Ну… мода у них такая — в кальсонах ходить. Не по нашенски это — в кальсонах-то ходить, но им, пакистанцам, виднее.

И вот в этом самом Пакистане встретил я операционную сестру по имени Шахзада. Умная такая, и без паранджи. Но в платке. И в платье до пят. И запястья закрыты материей. Все как надо, в общем. Кальсоны тоже у нее были, но цветастые; они при ходьбе из-под платья выглядывали.

А руководил этой клиникой, где я оперировал, некий профессор Хаким — худой такой мужчина неопределенного возраста… лет этак от 60 до 120. Руки у него висели как плети, почти до колен, он мог даже колено почесать, не сгибаясь. А глаза у него были тусклые-тусклые, как бы подчеркивая нелегкую пакистанскую жизнь.

Кальсоны профессор Хаким носил редко, но все же носил. Чаще всего он одевался по-европейски, надевая костюм с прекрасной белой сорочкой и галстуком (цветастым!). Все обожали его — такого импозантного и умного. Но больше всех обожала его операционная сестра Шахзада. Обожала на полную катушку, даже порхала перед ним. Даже летала… почти. Даже, чувствовалось, страдала по нему.

В те моменты, когда операционная сестра Шахзада порхала перед профессором Хакимом, он, профессор Хаким, преображался. Глаза его переставали быть тусклыми, то есть загорались, и ему тут же, тут же хотелось… выпить. А выпивать в Пакистане, как известно, нельзя. Ни под каким предлогом нельзя. Да и водки или виски в Пакистане не найти, хоть днем с огнем ищи.

Но профессор Хаким намекал. Сильно намекал. Давил на то, что мы — русские — могли бы, вообще-то, привезти с собой водки, хотя бы… в сушеном виде, чтобы пронести ее через их жуткую по строгости таможню, которая обыскивает тебя вплоть до трусов в поисках бутылки. А я разводил руками, приговаривая что-то типа — «Ну что ж тут поделаешь!».

Тогда профессор Хаким грустно садился в автомобиль и ехал к хорошо известным ему местным контрабандистам, чтобы купить за 80 долларов бутылку «Московской». Мы уезжали ко мне в гостиницу, заказывали еду, просили отодвинуть наш столик подальше от других, и тогда… я тайком запускал руку в полиэтиленовый пакет под столом, чтобы прямо в нем налить в стакан водки.

Выпивая, профессор Хаким всегда приговаривал: — За любовь! Я всегда поддерживал его, ощущая, что он кого-то любит, причем любит сильно и страстно, так сильно и страстно, как бывает только тогда, когда действует принцип — «Запретный плод сладок!».

Я, конечно же, догадывался, кто этот «плод», но молчал, поглощая очередную порцию «запретной» водки из полиэтиленового мешка под столом. Я замечал, что когда профессор Ха-ким говорит о любви, его обвисшие руки подтягиваются, тусклые глаза начинают блестеть, лицо разглаживается, а худой зад подается вперед. Я даже стал подумывать о том, что средством против тусклой старости является Любовь.

Когда мы заканчивали «кирять», профессор Хаким садился в автомобиль и неверной рукой брался за руль, чтобы по страшно узким пакистанским дорогам доехать до дома, где его ждала… нелюбимая жена. А однажды он, пребывая за рулем в «хорошем» состоянии, задавил змею, мирно проползавшую по улице (а змей там, на улицах, довольно много!). А бывало и так, что я, беспокоясь о нем — «поддавшем», ехал, рискуя, вместе с ним и постоянно приговариал:

— Be careful! The roads here, in Pakistan are very narrow! (Будь осторожен! Дороги, здесь, в Пакистане, очень узкие!)

— The roads are not narrow! The space for love is extremely narrowin Pakistan! (Дороги не узкие! Пространство для любви очень узкое в Пакистане!)

Я соглашался с ним. А потом, на такси, возвращался обратно.

Оперируя в Пакистане, я всегда негодовал по поводу системы их хирургии. Приходилось после каждой операции (а я оперировал человек шесть в день) менять всю хирургическую одежду, после чего минут десять вновь тереть руки омерзительно жесткими щетками для подготовки к новой операции.

Когда я тер руки щетками, я скучал. Вскоре ко мне, во время «терки рук», стала подходить операционная сестра Шахзада. Она стояла и смотрела на меня. А я остервенело тер руки. Она смотрела. А я тер…. Она смотрела. А я тер…

Наконец она заговорила со мной:

— Слушайте, профессор Мулдашев, а в России существует любовь?

— Конечно, — ответил я, вкладывая всю силу в щетку, размазывающую по рукам мыло вперемешку с допотопным йодом.

— А какая у вас там любовь? — наивно спросила она.

— Ну, какая, какая? — озадачился я. — Обычная. Между мужчиной и женщиной.

— Ну, какая она… у вас? — продолжала домогаться Шахзада, подавая новую щетку для терки.

— Ну… как тебе, Шахзада, сказать?! Ну… ухаживают люди друг за другом, а потом между ними начинается секс.

— Чтобы родить детей?

— Ну не только…

— А для чего еще секс? — Шахзада смутилась.

— Ну понимаешь, Шахзада, — тут уже смутился я, — секс бывает еще и для другого.

— Секс — это любовь? — спросила Шахзада.

— Ну… — смешался я.

— Секс — это для детей! — вдруг заявила Шахзада.

— Ты так думаешь? — я выпучил глаза.

— А как же по-другому рожать детей?! — вскинула голову она. — Вот у меня — шестеро детей.

— Сколько?!

.— Шестеро.

— Ничего себе!!!

.— И все они — результат… — смутилась Шахзада.

— Чего? — спросил я.

— Секса.

— А-а-а…

— Вот так вот.

— Ясно.

— А что, у вас, в России, по-другому рожают детей?

— Да нет… так же.

Я слегка растерялся и, чтобы скрыть это, продолжал тереть руки щетками, хотя время «терки» уже кончилось.

— А все-таки, скажите мне, профессор Мулдашев, — как у вас вРоссии рожают детей — с помощью секса или любви? — настырно спросила Шахзада.

Я взглянул на нее и сказал, что мне пора идти оперировать. Когда очередная операция закончилась, и я, готовясь к следующей, снова начал тереть руки, Шахзада вновь подошла ко мне.

— Я поняла, — резко бросила она, — что в России секс — это любовь.

— Ну… как тебе сказать…

— И вы, — продолжала Шахзада, — можете с помощью любви рожать детей… в России.

— Ну… — промычал я.

— А мы в Пакистане не можем делать этого!

— Почему?

— А потому…

— Почему?

— Потому что у нас, в Пакистане — пакистанская любовь.

— А что это за любовь такая — пакистанская? — спросил я. Шахзада густо покраснела и, поправив свой платок, ушла, даже забыв подать мне очередную щетку.

Во время следующей «терки» Шахзада ко мне не подошла, а щетки мне подавала какая-то безликая девушка, которая все время прикрывала платком рот и нос. Я даже стал думать о том, что я чем-то обидел Шахзаду.

На следующий день Шахзада все же подошла ко мне во время «терки» и опять начала пристально смотреть на меня.

— Что, Шахзада? — спросил я.

— Да вот…

— Что — да вот?

— Да вот…

— Что?

— Скажите, профессор Мулдашев, Вы можете хранить…?

— Что?

— Нет, скажите, Вы можете хранить?

— Что, Шахзада?

— Вы можете хранить… секрет?

— Могу, — неуверенно ответил я.

— Это хорошо, — промолвила Шахзада и ушла.

После очередной операции, когда я опять тер руки, Шахзада вновь подошла ко мне и снова стала пристально смотреть на меня.

— Что, Шахзада? — опять спросил я.

— Скажите, так Вы умеете хранить секрет?

— Умею, — ответил я, уже более уверенно.

Шахзада вскинула на меня глаза и, резко развернувшись, снова ушла. Я остался в недоумении.

Когда я снова тер руки, Шахзада, подойдя ко мне, уже требовательным голосом задала мне вопрос:

— А Вы точно умеете хранить секрет?

— Да, умею! — почти раздраженно ответил я, сказав про себя «черт побери».

Тут, наконец, Шахзада, во время «терки рук», сказала конкретно:

— Профессор Мулдашев! Я Вам хочу открыть секрет! Но очень большой секрет!

— Ну что… давай!

— А Вы никому не скажете?

— Никому.

— Точно никому?

— Точно.

— Никому?

— Никому.

Ой… — проговорила Шахзада и опять ушла.

Но во время следующей «терки» Шахзада подошла ко мне и решительно, с вызовом, произнесла:

— Вы думаете, что только у Вас в России есть любовь?

— Нет, я так не думаю… — промямлил я.

— У нас тоже есть любовь!

— Это хорошо…

— Но у нас — другая любовь!

— Какая?

— А Вы, профессор, никому не скажете?

— Никому.

— Точно?

— Точно.

— Обещаете?

— Обещаю.

Шахзада сосредоточилась и… опять спросила:

— Точно никому не скажете?

— Точно.

— Никому?

— Никому.

Шахзада опять задумалась и с философскими оттенками в голосе проговорила:

— Вы об этом можете рассказать в России. Россия от нас далеко! Там, у вас, другие люди! Но у нас, в Пакистане, пожалуйста, никому не рассказывайте! Ладно?!

— Ладно.

— Вы, профессор, даже обязательно расскажите об этом в России, в вашей холодной стране. Обязательно! Обещаете?

— Обещаю.

— Потому… потому, что у нас тоже есть любовь.

— ?..

— Но другая любовь.

— Какая?

— Пакистанская.

Я перестал тереть руки, бросил щетку, ополоснул руки под краном, вытер их об полотенце, уселся на стул и, пригласив Шахзаду сесть, сказал:


— Расскажи, Шахзада, о пакистанской любви. Шахзада опустила глаза и с трудом выдавила из себя:

— В общем… у меня есть любовник.

— М-м-м…

— И знаете — кто он?

— Кто?

— А Вы точно никому не скажете? Точно?

— Точно, Шахзада, не скажу.

— Точно?

— Точно.

— Абсолютно точно?

— Абсолютно.

— Моим любовником является… — Шахзада осеклась.

— Кто?

— Вы точно никому не скажете?

— Сверхабсолютно точно!

— Правда?

— Правда!

— Моим любовником является…, - Шахзада опять осеклась.

— Ну кто?

— Моим любовником является… является… профессор Хаким.

— Кто?! — удивился я, представив профессора Хакима с обвислыми руками в возрасте… от 60 до 120 лет.

— Профессор Хаким, — гордо повторила Шахзада.

— Ну… а… разве он… извини, Шахзада… может?

— Что… может? — не поняла она.

— Ну… в плане секса… — проговорил я.

— О! воскликнула Шахзада. — У нас другая любовь!

— Какая?


— Пакистанская. Я заерзал на стуле.

— Так что же такое пакистанская любовь? — спросил я.

— Ну… — замешкалась Шахзада. — Ну… А точно никому не скажете?

— Точно не скажу. Абсолютно, сверхабсолютно и сверхсверх-абсолютно, никому не скажу!

Шахзада вздохнула, пристально посмотрела на меня и начала рассказывать.

Уже давно, когда у меня было всего четверо детей, — говорила она — я обратила внимание на то, что профессор Хаким смотрит на меня. Смотрит и смотрит, смотрит и смотрит! Сильно смотрит! Очень пристально смотрит! Каждую минуту смотрит! Ну я и… ну я и…

— Что?

— Ну я… тоже начала смотреть на него.

— Тоже пристально?

— Вначале робко смотрела, а потом смелее начала…

— Смотреть?

— Да. А потом… потом…

— Что?!

— А потом я вообще потеряла стыд и начала на него, профессора Хакима, смотреть во все глаза, беспрерывно. Смотрела и смотрела, прямо глаз с него не сводила!

— А он… тоже смотрел?

— Тоже. Да так смотрел, так смотрел!!!

— И… что же дальше? — перебил я.

— А дальше? — Шахзада смутилась. — А Вы точно никому не скажете?

— Точно, сто процентов!

— Точно?

— Точно.

— Абсолютно точно?

— Абсолютно.

— Дальше… — глаза Шахзады затуманились, — дальше… я решилась на такое… такое…

— На что решилась, Шахзада? — уже почти умолял я.

— А… Вы точно никому не скажете?

— Ну… — тут уже затуманились мои глаза, — никому и ни за что не скажу! Не-ска-жу!

— Я решилась на… — Шахзада сделал паузу, — на… А точно никому не скажете?

— Точно! — уже прорычал я.

— Я решилась, — лицо Шахзады заполыхало, — я решилась… написать ему записку.

— А я-то думал…

— Вы думали, что я не смогу сделать этого?

— Чего?

— Написать записку.

— И только?

— Но я написала такую записку… такую…

— Какую?

— А… точно никому?..

— Точно! — перебил я.

Глаза Шахзады вспыхнули ярким светом и… она, смутившись, тихо проговорила:

— Я написала записку о любви к нему — профессору Хакиму

— ?..

— Я, я… — продолжала она, — я положила эту записку в карман его хирургического костюма, в который он переодевается в… туалете.

— Где?

— В туалете…

— М-да… Хирургия…

— Так вот, — не умолкала Шахзада, — я положила записку в карман его хирургического костюма и… и…

— Что — и?

— И показала на карман глазами! — лицо Шахзады горело.

— А потом?

— А потом… профессор Хаким зашел в туалет…

— Для чего?

— Ну как — для чего? — Шахзада возмутилась, — для того, чтобы прочитать эту записку! А в ней было написано… ой… о любви к нему. Я долго ждала… около туалета и, наконец, он вышел…

— И?..

— Он, — голос Шахзады задрожал, — он… так посмотрел на меня, так посмотрел! А потом… потом…

— Что — потом?

— Потом он показал мне глазами на карман моего хирургического костюма, висевшего около туалета, и, скрытно положив в карман бумагу с ручкой, опять зашел в туалет. Там он… там он…

— Что делал?

— Он писал мне любовную записку.

— М-да…

А потом он, профессор Хаким, вышел… оттуда и… и… скрытно положил записку в карман моего хирургического костюма, многозначительно указав на него глазами. А я… я взяла свой хирургический костюм, зашла в туалет и… и… и…

— Что?

— И читала там записку!

Эмоции переполнили Шахзаду Она опустила голову. Я тепло смотрел на нее.

— И… так у нас продолжается много лет, — тихо промолвила она. — Я еще двух детей родила за это время.

— От кого?

— От мужа, — Шахзада ошалело взглянула на меня. — От кого же еще?.:

— Ас профессором Хакимом… у вас секса не было? — смутился я. Шахзада кинула на меня возмущенный взгляд и медленно, почти по слогам, проговорила:

— У нас па-кис-тан-ска-я любовь.

Поле Любви

Мне от этих слов было, конечно же, немножко смешно и я даже чуть не хихикнул. Но удержался, — что-то ласковое и теплое коснулось моей души. Я прислушался к этому «ласковому и теплому», и оно показалось мне по-детски беззащитным.

— Неужели любовь беззащитна?! Неужели над любовью можно посмеяться?! — промелькнула мысль.

Но я тут же ее откинул. Я как-то сразу осознал Силу Любви, которая способна не только крушить все препятствия на своем пути, не только давать возможность ощутить человеку истинное счастье в виде щемящего чувства в душе, но и понять, что через любовь к женщине (или мужчине) когда-нибудь появится, обязательно появится непонятное, грандиозное и щемящее чувство в душе, сладость которого будет столь велика, столь велика, что будет казаться, что Это непонятное чувство исходит из каждой твоей клеточки и даже из каждой твоей молекулы. Вы начнете прислушиваться к этому непонятному грандиозному чувству, Вы будете стараться связать его с образом любимого человека, но оно, это непонятное и грандиозное чувство, будет как набат звучать в Вашей душе, стирая на своем пути все остальные чувства и уводя Вас куда-то ввысь, в такую высь, выше которой не бывает. Вы будете еще какое-то время мучиться, желая осознать это непонятное в своей грандиозности чувство, но Вам это не удастся. Ваше сознание будет беспомощно молчать. Омерзительно беспомощно молчать. Вы даже начнете злиться. Но вдруг, вдруг чувства, именно чувства подскажут Вам выход из этого ужасно трудного положения, тяжесть которого будет пробирать Вас до самой последней клеточки, и именно чувства подскажут, что Вам надо сделать еще один шаг, еще один шаг в сторону… Любви, чтобы она, эта непонятная Любовь, вдруг вышла на новый качественный уровень, тот уровень, от которого неожиданно станет легко, очень легко, столь легко, столь здорово и хорошо, что Вы почти засветитесь, почти засияете, потому что поймете, что… Вы начали по истинному любить Бога, который, вообще-то создал нас своей… Любовью к нам. Вы поймете, что любить Бога не просто величественно, но и очень приятно и легко… вот так вот — любить Бога, да и все. Но… но… Вам будет трудно удерживаться на этой волне долгое время, потому что Бог дал Вам (пока!) не так много Силы Любви, что ее хватило лишь на кратковременную вспышку, хотя… эта вспышка, как говорится, многого стоит… И Вы будете долгое время жить под впечатлением этой вспышки, этой сумасбродно-прекрасной вспышки, которая будет будоражить Вашу кровь своим величием и красотой, чтобы… было с чем сравнить Вашу Любовь.

И именно из-за этой вспышки Вы поймете, что такое истинное Счастье, и… станете рабом этой самой вспышки, и… будете ждать, когда эта вспышка повторится вновь, негодуя по поводу того, что, возможно, эта вспышка была единственной в Вашей жизни и понимая, что если жить на уровне этой «невероятной вспышки», то Сила Любви воистину станет действенной, обладая способностью не только приводить Вас, с авоськой в руке, в сверкающее состояние, но и свершать такие дела… такие дела, что… даже чудесный Город Богов покажется Вам обычным деянием энергии под названием Любовь к Богу, перед которой меркнут не только женщины и мужчины, но и… и… в общем… все на свете.

Я опустил голову и показался самому себе тупым-тупым, даже очень и очень тупым. Тем не менее я понимал, что Создатель не считает главным какой-либо вариант или какой-либо выбор Любви, баланс полов или баланс возрастов, а считает главным создание поля любви, которое я бы написал с больших букв — Поле Любви.

И пусть некоторые варианты Любви кажутся нам неестественными, такие как «пакистанская любовь», любовь людей с разницей в возрасте… в 60 лет, «голубая или розовая любовь» и тому подобное, любовь должна всегда присутствовать в людях, потому что она создана Богом, чтобы когда-нибудь… когда-нибудь вывести Человека на новую ступень любви — Любви к Создателю. И в этом, поверьте, не будет ничего эгоистичного, поскольку от главной любви — Любви к Создателю, начинается и другая любовь, большая или малая, хорошая или плохая… но Любовь. Сам Создатель вершил свое творение за счет Силы Любви и вправе требовать, чтобы и «дети» были полны созидательной любовной энергии, и не впитывали поганую негативную разрушительную энергию, ведь им, детям, надо прогрессировать и прогрессировать, прогрессировать до той степени, чтобы… в далеком будущем почти сравняться с Богом-Создателем.

— Поле Любви, — тихо проговорил я. — Странная это штука — Любовь! Она везде! Ею пропитано все! Даже там, где она запрещена — она существует, пусть даже… в пакистанском варианте, но она существует, вопреки всему существует!

Я почувствовал, что устал. Я положил голову на свои руки и… крепко уснул.

Какой-то голос разбудил меня. Я поднял голову и вдруг увидел на листе рукописи капельку своей слюны.


Сантехнический этюд № 4

— Шеф! Совещание я провел. Решили, что грязь в подвале надо оставить. Пусть засыхает, — послышался голос завхоза. Как так засыхает?!! — спросонья возмутился я.

— Олег-сантехник согласен…

— С чем согласен?

— Он согласен в сапогах ходить, пока грязь не засохнет.

— Так ведь он в грязных сапогах будет по Центру шляться и грязь везде растаскивать! Поди, девками-то интересуется! Кстати, девчонок он тоже по лбу щелкает?!

— Щелкает, шеф, точно щелкает. А как ему по другому оригинальность-то свою проявить?!

— Рукой, которой в дерьмо лазил, щелкает, что ли?

— И такой щелкает, и чистой щелкает. Он, шеф, считает, что главное в жизни — это любовь. Олег твердо убежден, что если баба полюбит, то полюбит и такого, который весь в… Не в этом, говорит, дело.

— А в чем?

— В душе, шеф, в душе. Душевный он парень, Олег-то, душевный. С душой он к своему делу подходит. Без душевного порыва разве сунешь башку-то в… А он, Олег-то, сует в душевном порыве. Я вот, шеф, не смог этого сделать, хотя может и хотел; руку по самое плечо… погрузил и начал нащупывать, а он, Олег-то, разглядеть хотел в… чтобы точнее вентиль перекрыть. Героизм, понимаешь, шеф, везде должен присутствовать, даже в самой… работе. Жаль Залифы, главной медсестры, не было на месте… марли, понимаешь, не было…

— А вентиль-то, хоть надежно перекрыли?

— Надежно, шеф, надежно! Сам доворачивал, когда воду откачали, теперь уже никто никогда не отвернет.

— Так ведь его, завтра отворачивать придется, чтобы воду по всему нашему зданию пустить, когда дыру в трубе заварят!

— Я, шеф, решение такое принял, чтобы весь этот кусок трубы, где вентиль находится, заменить на новый…

— Зачем это?


Да… завернул я его, вентиль этот, слишком сильно. Вдвоем с Олегом прикладывались, когда заворачивали-то. Теперь обратно не отворачивается, сволочь. Там хрустнуло что-то. Резьбу сорвали, на верное… Эх! Лишку я приложился! Да еще Олег довернул… тоже с душой! Ну сам понимаешь, шеф, страх после потопа возник. Да и мышь эта… белая… после откачки воды в грязи валялась, как смерть. Ну мы тут и приложились, с Олегом-то!

— М-да…

— Шеф! Олега не вини! Когда заворачивал я — три раза хрустнуло, а когда Олег доворачивал — всего один раз.

— Так ведь… чтобы кусок трубы около вентиля заменить, надо опять воду перекрывать! Где перекрывать-то будете?

— Выяснили шеф, выяснили. Олег подсказал. Он, оказывается, подвалы и соседних зданий знает. Коллеги у него там работают… в подвалах-то.

— И что надо делать?

— Надо полквартала от воды отсобачить. Но не навсегда.

— На сколько?

— Часа на два… а может и на пять. Сам понимаешь, шеф, трубу ведь надо вначале с вентилем оттяпать, потом найти такую же, а потом другую приварить…

— Надо, вообще-то, трубу с вентилем вначале найти, а потом уже оттяпать!

— Шеф! Плохо ты знаешь сантехническую работу. Если я пошлю Олега заранее трубу с вентилем искать, то он ее три дня искать будет — пока найдет, пока счет выпишут, пока бухгалтерия проплатит, пока банк пропустит… А здание наше все это время будет без воды стоять. А вот если полквартала без воды оставить, то Олег мгновенно кусок трубы с вентилем найдет — коллеги по подвалам помогут.

— А-а-а…

— Шеф! Позвонить надо дежурному квартальному…

— Кому?

— Дежурному сантехнику всего квартала. Он, понимаешь, большой человек, — если ты, шеф, позвонишь, он быстрее перекроет… даже на весь квартал может замахнуться.

— А зачем весь квартал-то перекрывать?

— Для надежности.

— А-а-а… Телефон-то есть?

— Есть. Чать, не первый раз перекрываем!

— А дыру-то нашли?

— Какую дыру?

— Ну ту дыру в трубе, из-за которой у нас потоп случился… Всемирный…

— Дыру, говоришь? Дыру… Шеф! прямо скажу, что из тебя хороший сантехник получился бы! О ней мы и не подумали!

— О ком, о ней?!

— Да о дыре!

— Ну-ну…

— Олег-сантехник должен был догадаться дыру поискать. Ну что за тупизм, а?! Пока сам не скажешь… пока не укажешь… Ну и всыплю я этому Олегу! Только по лбу щелкать может, сволочь!

— Всыпь-всыпь…

— Щас совещание соберу и такое… всем вставлю! Дыра будет найдена, шеф! Квартальному после этого позвоним.

— Давайте, действуйте!

А все-таки здорово, что среди нас есть тупые люди

Я подумал о том, что все-таки здорово, что среди нас есть тупые люди, в противном случае как бы мы определяли степень своего ума?! Чем больше вокруг нас тупых людей и чем степень их тупости выше, тем умнее мы себя чувствуем. А чувствовать себя умным, как известно, приятно. Особенно туповатому человеку приятно, потому что не так-то легко найти еще более тупых людей, чтобы с удовольствием показать свой «интеллектуальный потенциал…» перед ними.

Желание продемонстрировать свой интеллектуальный потенциал и почувствовать себя умным, сидит, как мне кажется, в естестве человека и близко к таким естественным желаниям как, например, овладеть женщиной и показать ей такое… чтобы запомнила на всю жизнь! Желание «блеснуть умом» сродни страсти, и, надо сказать, что эта «страсть поумничать» не только охватывает все слои населения любой страны, но и является «путеводной звездой», определяющей выбор жизненного пути того или иного человека.

Самым страшным на этом «жизнеопределяющем пути» являются неудачные попытки поумничать (то есть показать свой интеллектуальный потенциал), когда ты вдруг ощутишь, что другие люди телепатируют тебе — «Уж лучше помолчал бы!». Обычно умничающий человек первую неудачу переносит легко и, прочитав намедни… через пять страниц… Льва Толстого, и даже выписав (вернее, списав… без ошибок!) пару фраз для запоминания, начинает с дрожью в голосе вставлять в разговоре эту фразу Толстого, не замечая того, что глаза у него при этом становятся стеклянными (от напряжения!) и никак не «подходят» к этой глубоко философской фразе, а противный телепатический голос — «Уж лучше помолчал бы!» опять начинает звучать в голове.

После второй неудачной попытки поумничать человек замолкает надолго и даже, иногда, решает всю жизнь молчать, вот так вот — молчать, да и все, чтобы все эти ухмыляющиеся телепаты думали, что это он оценивает их, обладая «сверхэкстрасенсорными» способностями к интеллекту человека. Но молчать долго не удается — тянет все же поумничать-то. Опять возникает неудача… и опять…

И вдруг, когда уже «стучится в двери» противный комплекс неполноценности, человек обнаруживает, что на свете есть люди — хорошие и прекрасные люди, которые понимают его с полуслова, и у которых та самая злополучная фраза Льва Толстого вызывает бурный восторг и даже, может быть, хлопки со смачным приговариванием — «Ух ты!». И ему, этому человеку, начинает хотеться жить среди этих «прекрасных» людей, жениться на… такой же, чтобы всегда слышать смачное «Во дает!», да и чтобы всегда весело было. Он, этот человек, находит свою нишу в этой жизни и не хочет выходить из нее, потому что в ней ему хорошо.


Наверное, в мире существует своеобразный механизм, основанный на противопоставлении тупости и ума, который через глубинную обиду, возникающую у людей от невозможности получить «радость от ума» в обществе более умных людей, «распихивает» людей по разным социальным слоям человеческого общества, чтобы у нас были не только политики, ученые и артисты, но были еще и рабочие, колхозники, дворники и… сантехники. Этот механизм создает баланс в обществе, так как в этом мире нужно не только думать, но и пахать, ковать, лудить и… закручивать вентиля. Таков наш мир — мир трехмерного пространства. А на Том Свете, когда мы окажемся в прекрасном Мире Свободного Времени или Мире Мыслей, не надо будет пахать, ковать, лудить и даже… закручивать вентиля, там… достаточно будет только подумать.

Я покрутил в руке дешевую дурацкую трехмерную авторучку желтого цвета и понял, что этот своеобразный механизм и в самом Деле, наверное, существует.

— «Полем тупости» можно назвать этот своеобразный механизм! — проговорил я про себя. — Но это добрый механизм, очень Добрый! «Поле тупости» доброе!!! И пусть кому-то придется пережить глубокую обиду по поводу того, что он не смог в «чужом» для себя слое общества испытать «радость от ума», зато этот человек будет испытывать пожизненную радость в «родном» слое общества, куда его занесло «поле тупости». И никогда не думайте, что Вы — умный, счастливее тупого! Каждому уютнее «в своей тарелке».

Я все продолжал вертеть в руке эту желтую авторучку. А она вертелась, как-то легко вертелась.

— Поле тупости, поле тупости… — приговаривал я шепотом, размышляя. — А ведь оно, это «поле тупости», должно быть изменчивым. В средние века, когда по земле бродили тупые еретики и люди получали удовольствие от протыкания друг друга кинжалом, «поле тупости» было, наверное, несравненно «более тупым», да еще и злым. А сейчас, во времена компьютеров и космических кораблей, когда даже Америка вынуждена придумывать всякие тупые доводы, типа существования у Ирака оружия массового поражения, для оправдания своего вторжения в эту страну, «поле тупости», так сказать, «поумнело». Большое количество людей, наверное, стало жить на более высоком (по уму!) иерархическом уровне, да и, возможно, появились… новые иерархические уровни, в которых стала жить пусть еще узкая прослойка людей, но уже начала жить, ощущая счастье, прежде всего, от умной Чистой Души других людей.

Мне как-то сразу стало понятно, почему нас с детства учат, учат и учат. И даже то, что наша память не способна запомнить даже малую толику того, что мы проходим в школе и в институте, мы все равно учимся, учимся и учимся, до отупения зубря предметы, чтобы с облегчением сказать «Ух!» после «тройки» на экзамене. Мы, всего-навсего… я так думаю… меняем Всеобщее Поле Тупости, чтобы оно постепенно, очень постепенно изменилось и дало возможность жить будущим людям на более высоком умственном уровне. Мы, зубря предметы, как бы заботимся о будущих поколениях. А учителя, наши учителя, получающие такую зарплату, что на нее даже цветастого галстука не купить, учат нас, учат и учат, потому… потому что так им подсказывает их подсознание, поскольку они, наши учителя, чаще всего, люди от Бога.

Но самым лукавым «полем тупости» является «коммунистическое поле». Девиз «всеобщее равенство», насаждаемый коммунистами, буквально перебуторивает все социальные слои общества, давным-давно организованные добрым «полем тупости», а лозунг «диктатура пролетариата» добавляет «масла в огонь». Вот и появляется зависть — глубинная зависть менее умного человека к более умному, потому что все слои общества должны по коммунистической идеологии быть равны. А такого, извините, не бывает. К тому же диктатура одного из сравнительно низких слоев общества (пролетариата) узаконивает эту зависть, оправдывая даже репрессии под лукавым символом «врага народа».

В этой связи мне нередко вспоминается история о том, как меня принимали и как выгоняли из КПСС.


История о том, как меня принимали и выгоняли из КПСС

А дело было так. Памятуя, что в свое время завистники, при поддержке обкома КПСС, напрочь уничтожили нашу инициативную научную группу, мои друзья (Амир Салихов, Ришат Булатов, Рафик Нигматуллин, Сагит Муслимов и Венера Галимова), решили «затолкать» меня в партию, чтобы защититься от подобного в будущем. Я, конечно же, сопротивлялся. Но они, мои друзья, произносили очень убедительные слова, приговаривая:

— Ты, Мулдашев, умнее других себя не считай! Помнишь, что было в 1982 году?! Помнишь?! А если бы ты был членом КПСС — не посмели бы! Понял?! Ты бы смог сказать: «Я как коммунист вам говорю, советская наука, которой я служу…».

А все началось с того, что Амир Юсупович Салихов изящно вырезал бородавку у одной женщины — второго секретаря райкома КПСС, которая могла бы стать столь необходимым «блатом» для моего вступления в ряды КПСС.

Ну… в общем, «блат» этот, связанный с бородавкой, сработал и… я стал кандидатом в члены КПСС, хотя, честно говоря, ужасно не хотел.

Целый год я «притворялся приличным человеком». Я даже один раз сходил на партсобрание, где сказали, что доктор Мулдашев достоин быть коммунистом и постановили выдать мне партийный билет. Но я к этому времени уж очень устал корчить из себя «приличного».

Тогда я, конечно же, мало чего понимал в жизни, тогда я был глупее и тупее (хотя и сейчас…). Тогда я, естественно, ничего не знал о «поле тупости», но о зависти, правда, догадывался, произнося иногда банальную фразу:

— Зависть — это плохо!

И вот наступил торжественный момент вручения мне партийного билета. А этот билет, оказывается, должен был вручить обязательно первый секретарь райкома КПСС на торжественном заседании, кото-Рое бывает раз в два месяца, ровно в два часа дня, как раз… в разгар моего операционного дня. Ну, в общем, «прокопался» я в операционной до четырех-пяти часов и не смог получить партбилет.

Вечером я позвонил первому секретарю райкома и попросил разрешить выдать мне партбилет где-нибудь в канцелярии. Нельзя! — обрезал он и положил трубку. Через два месяца меня опять пригласили на торжественное собрание для выдачи мне партбилета, и опять это было в два часа дня, и… опять я «прокопался» в операционной.

Еще через два месяца… я был в командировке.

Еще через два месяца… я уже не помню, ну… не смог я придти, хотя может и хотел.

И, наконец, через год мне все же смогли вручить мой партийный билет, после чего первый секретарь райкома вызвал меня к себе в кабинет и сказал:

— Вы, товарищ Мулдашев, нас целый год в напряжении держали. Понимаете, целый год!!!

— А что особенного? Выдали бы партбилет где-нибудь… в канцелярии, — помню, оправдываясь, проговорил я.

У первого секретаря райкома, помню, глаза загорелись ненавистью ко мне… придурковатому. А я еще и добавил:

— Главное, ведь, считать себя коммунистом. А что эта бумажка-билет?! Могли бы выдать и в канцелярии.

Первый секретарь поднял палец, вздохнул и с присвистом сказал:

— Мы о вас, товарищ Мулдашев, уже год как отчитались перед… перед… ЦК КПСС. О том, что вы стали коммунистом. Поняли?!!!

Так я и стал коммунистом. Но… жизнь нашей инициативной научной группы нисколько не облегчилась. Жалобы на нас писали — почем зря! Особенно один отличался, худой такой, на кость похожий. Завидовал он нам, наверное, но посколъку больные со всего СССР ехали к нам, в Уфу, да и много иностранных врачей (США, Германия, Италия, Бразилия и другие) приезжали к нам учиться новым операциям, в основе которых лежит «выращивание» человеческих тканей. А он, худой этот, был еще и секретарем партячейки больницы, где мы арендовали помещения. Ну тут, как говорится, ему и карты в руки. К тому же я, с дурости, допускал много огрехов в жизни, особенно… в партийной жизни. Ну… не ходил я на партсобрания больницы, да и все. А если и ходил, то не выступал на них, сидя с умиленным выражением лица. Да и… засыпал нередко. Понятно, нервировало это, коммунистов-то.

Меня в те времена удручало то, что у них, коммунистов, все как-то искусственно было, не по-человечески. Все из себя манекенов строят, осуждающе правильное выражение лица «носят» целый день, хотя в душе, наверное, совсем другое копошится. А я как-то привык искренним быть, а осуждающе правильное выражение лица могу сохранять не более пяти минут… улыбаться, понимаете ли, хочется… от такого выражения лица, хотя бы.

В те времена я еще не понимал, что весь этот мир создан Богом, только Богом, а никем иным, и что Он, только Он, рассчитал все многообразие живых форм в нашем трехмерном мире, все многообразие душевных порывов, все многообразие умственных способностей и все многообразие многого-многого другого, положив в основу принцип «Люби не только самого себя, но и все живое!» и, создав величественное Поле Любви, объединяющее все живое воедино, что любое Инородное или Искусственное, исходящее не от Бога, тут же передается, телепатируется или ощущается как Чужое и… отражением этого Чужого являются, в частности, осуждающе правильные выражения лиц людей — рабов Чужого Бога, стремящегося занять место Бога-Создателя.

Через год, как я стал коммунистом, меня вдруг вызвали на заседание бюро горкома КПСС, причем вызвали тоже строго в два часа дня. Я опоздал всего на пять минут. Тут неожиданно начал выступать секретарь одной из крупных парторганизаций города Уфы, которого я видел первый раз в жизни. Он говорил обо мне. Я даже удивился. Потом только я узнал, что наша больничная партячейка подчиняется этой парторганизации, которую он возглавлял.

— Коммунист… если таковым его можно назвать… Муддашев… — проговорил он с придыханием и даже без бумажки, — пропустил Десять партсобраний из тринадцати, а на остальных трех спал. Да посмотрите на выражение его лица, посмотрите! Это не лицо коммуниста! К тому же, хочу добавить, товарищи, на него поступило сорок три жалобы, в которых… — Позвольте не зачитывать их, товарищи! Я считаю, что товарищ Мулдашев не достоин того, чтобы быть в рядах Коммунистической партии Советского Союза. Вы согласны с этим, товарищ Мулдашев?

— Согласен, — грустно проговорил я, подумав о нашей инициативной научной группе.

А потом стали вставать ветераны партии и привычно превратили меня в такое г…, хотя никто из них меня лично не знал. Правда, там сидел один ветеран, которого я оперировал, но он молчал.

После того, как меня исключили из рядов КПСС, я возвратился к себе в кабинет, из заначки достал деньги, сходил в магазин напротив, купил дешевой водки и выпил хорошенько. К друзьям своим я не подходил — мне было стыдно… а зря.

Я тогда не совсем хорошо осознавал, что мы, друзья-хирурги, закаленные в «хирургических боях» во имя здоровья человека (как такового!), воистину любим друг друга. Искренне между нами все, очень искренне… без лжи! Да и осуждающе-правильных выражений лиц у нас не бывает.

А в это время мои друзья, возглавляемые хрупкой и красивой Венерой Галимовой, организовали демонстрацию сотрудников больницы и больных перед райкомом КПСС, митингуя за… восстановление меня, неразумного… в рядах КПСС. Говорят даже, что некоторые слепые люди стучали клюшками. А мне обратно в КПСС не хотелось, хотя… я любил и люблю моих родных больных и… ради них…

Вскоре милиция разогнала эту небольшую демонстрацию. Однако настойчивая Венера Галимова дозвонилась до народного поэта СССР Мустая Карима, он позвонил первому секретарю обкома КПСС Мидхату Закировичу Шакирову, кстати, талантливому, мощному и чистому человеку, и… меня опять восстановили в партии. После этого, я с… гордостью ходил на партийные собрания.

Но вскоре КПСС канула в Лету, наступили времена Ельцина… Я даже не стал выходить из КПСС, я просто про нее забыл… Но заведующая отделом кадров нашего Центра Анжелика Блинова сохранила этот партбилет у себя в сейфе… на память, что ли… А у того самого парторга, который добился исключения меня из рядов КПСС, случился тромбоз сосудов глаза, по поводу чего он где-то долго лечился, а… потом, все же, пришел ко мне. Перед операцией, правда, он спросил: «А ты глаз мне не вырежешь?». А я… я его просто прооперировал. Хорошо прооперировал. С душой. Как говорится, кто старое помянет…

Видит он сейчас этим глазом нормально, читает, пишет и на женщин (партийных) поглядывает.

Вот и ушли времена коммунизма! Навечно ушли, надеюсь! Ушли времена лжи, безбожной лжи, лжи в угоду чему-то чужому, чему-то навеянному, чему-то полностью оторванному от Бога… И мы, наконец, начинаем вспоминать, что мы все же произошли от Бога. И много еще времени пройдет, пока мы освободимся от чуждого коммунистического пятна, чтобы наконец-то… наконец-то осознать себя частью мироздания, пусть не столь уж высокоразвитой частью (трехмерной всего-навсего), но частью, частью Великого Мироздания.

— Эх! — вдруг подумалось мне. — Эх! Лишь бы нам не превратиться в американцев!

Я очень хорошо знаю Америку. Много раз там бывал. Меня Даже хотели купить за дикую сумму с условием эмиграции. Но я не поехал. Люблю я свою Родину, Россию, очень люблю! И с гордостью говорю — «Я люблю Россию!».

История о том, как меня хотели «попробовать» американки

Американки, как известно, красотой особой не отличаются. Толстоваты они. Из-за сэндвичей, скорее всего. Не просто едят они их, сэндвичи-то, а прямо-таки лопают. Любят они их, почему-то. Очень.

Однажды приехал я в американский город Сан-Антонио (штат Техас), где в течение месяца консультировал больных, оперировал их и читал лекции врачам. Оперировал я в клинике одного доктора по имени Джек. Хороший такой, умный. Философски смотрит на жизнь. Критически смотрит. На «Линкольне» ездит. Не то, что я — на «Ниве».

У него, у Джека этого, работали две медсестры. Одну звали Джулия (Юля, по-нашему), другую — Гейл (Галя, получается). Первая из них была черненькой (но не негритянкой) и, на удивление, худенькой (видимо, еда не шла впрок), вторая — беленькой и, конечно же, толстенькой. Я на них, честно говоря, поглядывал. Но не очень вожделенно. Русскую хотелось. Да и в Россию хотелось… очень.

Как-то подходит ко мне Джек и говорит:

— Послушай, Эрнст! Мои медсестры хотят русского попробовать.

— Чего? — не понял я.

— Русского, говорю, хотят попробовать эти две американки, — пояснил Джек.

Я все понял. Я начал мямлить о том, что я вообще-то вроде как не русский, а татарин. Но про татар он ничего не слышал. Он знал только про татарский соус, который широко распространен в Соединенных Штатах, и думал, что он, соус этот, имеет латино-американское происхождение, где живет нация, называемая… татарами.

В конце концов я осознал, что если я буду дальше отпираться, то поставлю под удар… честь своей Родины, честь России. А о России они, американцы, как выяснилось, думают намного мощнее и страшнее, чем это есть на самом деле. Американцы, например, верят, что мы, русские, придумали вертолет, который может плыть под водой как подводная лодка и может взлетать…, например, под окнами небоскребов Нью-Йорка, чтобы разбомбить их.

Ну… в общем, подводит меня Джек к этим двум американкам и говорит:

— Выбирай!

Я долго метался глазами по их фигурам и, в конце концов, выдавил из себя:

— Беленькую выбираю.

— Гейл, что ли? — спрашивает Джек.

— Да, — отвечаю. — Натуральную американку выбираю… толстенькую. Гейл, то бишь.

— Ладно, — говорит Джек. — Тогда, Эрнст, иди вон в ту комнату и жди меня там.

Пошел я в ту комнату и стал ждать. Идиотом каким-то себя чувствовал. Вышел минут на десять на какие-то задворки и выкурил две сигареты подряд около мусорного ящика. Через полчаса пришел Джек и протянул мне какую-то бумагу:

— Подписывай! — говорит.

— Что это? — спрашиваю.

— Договор, — говорит Джек.

— Какой договор? — спрашиваю я.

— Договор о любви, — отвечает.

— Какой такой…?

— О любви, которая будет происходить между вами.?..

— У нас, — говорит, — в Америке-то, существует закон о сексуальных притязаниях. Поэтому перед половым… ой… любовным актом обязательно нужно договор подписать, чтобы обезопасить себя. Знаешь, сколько стерв у нас в Америке?! О-о! Навалом! Например, спермой твоей свою одежду испачкают, стервы эти, проведут генетическую экспертизу, подадут в суд и… выкладывай миллион долларов.

Моя рука с авторучкой задрожала. Я даже перестал думать о чести России.

— Эти стервы, — продолжал Джек, — могут даже видеокамеру скрытно установить и ломаться, изображая, что сопротивляются. Даже бизнес такой существует у нас здесь, в Америке. Фирмы даже есть, которые специализируются на этом. Понял?

Понял, — ответил я.

Поэтому подписывай договор!

— М-да… — подавлено проговорил я. — Как-то уже и… не хочется. Не беспокойся! — сказал Джек, видя мое замешательство. — Она, Гейл-то, беременная вообще-то… и муж у нее есть, но в Новом Орлеане работает по вахтам, далеко отсюда, от Сан-Антонио.

— Тогда что же она… в беременном состоянии?

— Понимаешь, Эрнст, врачи у нас в Америке… один дурнее другого! Частная медицина, что с нее взять-то?! Так вот, один доктор ей, Гейл, лекарство для гладкого течения беременности прописал — секс. Авторитетно сказал. Видимо, сволочь он, доктор этот. Вот она, Гейл, и мается — муж далеко, в Новом Орлеане, а лечиться… сексом… надо. Кому не намекни, говорит Гейл эта, все о договоре нашептывают, весь пыл сбивают. Да и все американцы знают, что за сексуальные притязания к беременной женщине штраф в два раза больше схлопотать можно, вплоть до тюрьмы… если денег нет.

— М-да…

— Но ты не бойся, Эрнст, не бойся! — Джек мелко постучал по столу.

— А с чего это мне не бояться-то? — возмутился я.

— Договор я очень хороший составил.

— Какой это, такой, хороший?!

— Там, в договоре этом, есть пункт «особые отметки». Так вот туда, в этот пункт, я вписал — «секс с целью лечения». Понял?

— Ну понял…

— А у врача этого, который такое «лечение» прописал, я всегда справку возьму. Друг он мой, — Джек прямо посмотрел на меня. — Точно говорю — друг! Джонатаном его зовут.

— А он… друг этот… доктор… тоже какого-нибудь договора не потребует? — промямлил я.

— Не должен, — твердо ответил Джек.

Договор я все-таки не подписал. Но Джек дал мне его с собой, показав, что Гейл его уже подписала.

— Когда захочешь, тогда подпишешь! — сказал он.

Мы вышли на улицу. Чтобы сгладить неловкую ситуацию, я лихо поднял Гейл на руки. Ох, и тяжелой она оказалась! Я даже пожалел, что не выбрал худенькую…

Как было уже договорено между Гейл и Джеком, мы сели в машину Гейл и поехали в другой конец города по окружной дороге. Справа расстилались техасские степи, а слева тянулась бесконечная череда одно- и двухэтажных американских домов. Я ехал со стороны степей, вернее, сидел с этой стороны. Внутреннее смущение не покидало меня, хотя мысли о чести России достали меня… вконец. Гейл молчала, тоже, видимо, смущаясь и думая, наверное, о том, что эти люди — русские, которые смогли создать «подводный вертолет», могут, наверное… очень хорошо… «лечить беременность». Я, конечно же, понимал ход ее мыслей и старался своим… блуждающим взглядом… оправдать ее ожидания. А договор, этот проклятый договор… о любовных намерениях… лежал, как бы невзначай, между нами на крышке «серединного бардачка», куда обычно водители ставят рюмку, после того, как ее опрокидывают. Иногда на поворотах этот договор «свихивался» в сторону, но я его услужливо поправлял. А однажды сама Гейл поправила его, этот свихнувшийся договор, и посмотрела мне в глаза, как бы намекая, что, вообще-то, можно бы его, договор этот, уже и подписать, поскольку они, американцы, тоже не лыком шиты. Я понял, что пора начинать разговор.

— Трава у вас здесь, в Техасе, желтая, а у нас, в России, в это время года зеленая, — нелепо проговорил я.

— Иес, — ответила она.

— Почему она желтая? — задал я еще более нелепый вопрос.

— Ай доунт ноу (я не знаю), — ответила она.

— Жесткая у вас, трава-то, — промямлил я.

— Иес, — послышался ее голос.

— А почему она жесткая?

— Ай доунт ноу (я не знаю).

Я почувствовал, что начинаю краснеть, что, вообще-то, делаю легко. Чтобы скрыть свое смущение, и боясь того, что Гейл заметит то, что я покраснел, я тут же важно, с философским оттенком в голосе сказал:

— Жарко у вас здесь, в Техасе-то!

— Иес, — опять ответила она.

— Очень жарко!

— Иес, — опять послышался ее голос.

Я чуть не задал совсем идиотский вопрос — «А почему у вас так жарко?», но вовремя осекся и замолчал. Но долго молчать было неудобно. Надо было что-то делать. Все же я считался ухажером — загадочным русским ухажером, да еще и… «лечебным фактором».

— Может быть, остановимся? На травке посидим? — предложил я.

— Иес, — ответила Гейл и затормозила.

Мы остановились. Я шагнул в густую желтую техасскую траву на обочине дороги, прошел метров тридцать, сел на траву и позвал к себе Гейл.

— Это опасно! — закричала она.

— Почему?

— Здесь могут быть змеи, ядовитые змеи.

— М-да… — только и проговорил я. — Что же ты раньше не сказала, ведь я только что здесь прошел?!

— Это твои проблемы! — послышался ответ.

Я угрюмо добрел до машины… по траве, сел в нее, и мы снова поехали. Я молчал.

— Черт побери! — думал я. — Трава травой, змея змеей, но…отвечать вот так… вот так о том, что «это твои проблемы»?! Да и на все и вся отвечать этим самым мяукающим «Йес!» Да на кой мне это?! В конце концов… ей же «лечиться» надо!

А потом я внезапно успокоился. Змея ведь меня не укусила. Я понял, что она… американка Гейл, тоже волновалась, волновалась, как и я сам. Ее, может быть, тоже коробил этот самый договор о… любви. Он, этот договор, может быть, шел поперек ее потенции (женской, конечно).

Я посмотрел ей в лицо, да так пристально посмотрел, что она, заметив мой взгляд, чуть не свернула на обочину Лицо ее, скажу я вам, дорогой читатель, стало розовым-розовым… До такой степени розовым, что я понял, что… не в договоре дело, а… в «лечении».

— Да что может помешать настоящей страсти?! Договор, что ли?! — думал я. — Договор — это чепуха! Договор — это ерунда! Договор, он против любви! Против… розовой любви… как ее лицо…

Я откинулся на кресле и понял, что «пришел в себя». А Гейл «жала на газ», набрав дикую скорость на своем «форде».

— Здесь скорость ограничена! — сказал я. — Только девяносто миль разрешено!

— Я люблю быструю езду, — ответила она.

Я замолчал, закрыл глаза и сделал вид, что засыпаю. Но вскоре я и в самом деле уснул. Сколько я проспал, не помню, но вроде как недолго. Когда я проснулся, я увидел по-прежнему розовое лицо Гейл. Я опять уставился на нее, не отводя взгляда!

— Гейл! — окликнул я ее.

— Йес, — ответила она.

— Ты, Гейл, когда-нибудь влюблялась? Вот так вот, безрассудно… мучилась, терзалась… любя? — спросил я.

И тут она сказала такое… такое, от чего у меня завяли уши.

— У нас, понимаешь, негры играют в любовь. Я, честно говоря, опешил.

— Любовь должна быть рациональной, — добавила Гейл.

— По договору? — я пристально посмотрел на нее.

— Американские мужчины — самые натуральные трусы! Они боятся любви! Они только, может… ребенка могут зародить! А любви они не могут дать! — розовое лицо Гейл стало сердитым. Они даже не могут играть в любовь… как негры? — ехидно спросил я.

— Не в игре дело!

— А в чем?

— В том, что… в том, что любовь нужна! — Гейл начала заикаться.

— Для… «лечения», как прописал врач? — я еще более ехидно посмотрел на нее.

Гейл повернула в мою сторону голову.

— Смотри вперед! — вскричал я, увидев, что наш автомобиль начал вилять.

Гейл резко затормозила. Машина остановилась на обочине. Она развернулась ко мне.

— Американские мужчины — самые натуральные трусы! — страстно заговорила она. — Трусы! Это они придумали эти договоры, чтобы обезопасить себя! Не мы — женщины! А мы, женщины, хотим любить, по-человечески любить! Но… кого?! Кого?! Ко-го?!

Я промолчал.

— Может вы, русские, умеете любить?! Скажите, а можете вы, русские, дать любовь? Можете? — не унималась Гейл.

Я опять промолчал.

— Можете?! — с надрывом спросила она. Я поднял голову и, не ответив, спросил:

— А почему твоя подруга, Джулия, тоже хотела «попробовать» русского? Тоже из-за этого? Или… тоже из-за «лечения»?

— А потому, потому… — Гейл осеклась.

— А потому, что вам обеим не хватает любви! — вставился я.

— Да! Мы живем в этой Америке… мы существуем здесь…

— А если бы я выбрал Джулию? — перебил я ее.

— Джулию? Ты бы не выбрал ее!

— Почему?

— Потому, что я лучше!

— Чем?

— Ну… ну… это тебе самому судить.

— Ей, Джулии, тоже не хватает любви? Гейл опустила голову и тихо проговорила: — Не хватает.

Мы оба замолчали. А потом я вышел из машины, пригласил выйти Гейл и, не боясь змей, отвел ее метров на десять от обочины пороги и сел вместе с ней на техасскую (родную для нее) желтую траву. Шипения змей не слышалось.

Я положил на ее белокурые волосы руку, погладил по розовой щеке и спросил:

— Гейл! Тебе не хватает любви? Скажи честно! Гейл вскинула на меня глаза и… ничего не сказала.

А потом я подошел к машине, открыл дверцу, взял в руки договор, лежащий на бардачке между передними сиденьями и слегка «свихнувшийся» в мою сторону, подошел с ним к Гейл, сел рядом и с удовольствием порвал его на мелкие части, разбросав их по техасской траве. А кусочки этого бумажного договора даже не разлетелись по ветру, они… как-то с удовольствием… уткнулись в траву, чтобы остаться там навсегда.

Я поднялся с травы и тихо, шепотом, в сердцах, сказал:

— Любовь по договору — это не Любовь!

Я стоял и продолжал смотреть на нее. Гейл сидела, наклонив голову. А потом ее плечи задрожали и она, не стесняясь, навзрыд заплакала. Я погладил ее белокурые волосы.

Мы подошли к автомобилю, сели в него и поехали… вперед… На душе было легко.

— У меня ребенок начал шевелиться в животе, — вдруг сказала Гейл. — Может, ты сядешь за руль?

— Я не умею водить, — ответил я.

— Как бы мне хотелось, чтобы мой ребенок умел любить… — прошептала она.

На следующий день мы встретились в операционной. А еще через десять дней я уезжал из Сан-Антонио в Нью-Йорк, чтобы оттуда улететь в Россию. Джек, Гейл и Джулия провожали меня. — Я заметил, что Гейл и Джулия махали мне платочками. Я остановился и по-русски тихо, почти про себя, пропел:


Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Нежных и ласковых встреч…
Я прошу прощения… сантехнический этюд № 5

— Шеф! Докладываю — дыру нашли! Олег-сантехник отличился! — где была, дыра-то?

— В грязи была. В грязи нашли дыру эту, шеф.

— Участок трубы с дырой нашли, что ли?

— Так точно, шеф! Олег-сантехник логически догадался, что если потоп произошел в подвале, то и дыра должна быть в подвале.

— А-а-а…

— Ох и героизм проявили ребята в поисках дыры, шеф! Представляешь, сколько надо было в грязи ковыряться, чтобы в ней, жиже этой поганой, трубы найти, да еще и каждую трубу ощупать в поисках этой долбаной дыры! Олег особое усердие проявлял. А я стоял в… болотных сапогах, ну… руководил, в общем. А Олег… ох и молодец… до ушей в этой жиже вымазался, но сам аж половину труб перещупал и, наконец, на радость всем, дыру эту нашел!

— Молодец, Олег-то! — похвалил я.

— А когда он ее нашел, дыру эту, то так заорал, так заорал…

— А чо он орал-то?

— От радости, шеф. Он даже, сволочь такая, Олег этот, от радости вскочил и меня по лбу щелкнул. Но я, шеф, лицо уже помыл… после Олега-то.

— М-да.

— А потом, Олег этот… ну тупизм… дыру эту найденную, после щелчка и потерял! Опять щупать пришлось… в жиже этой поганой. Но второй раз он ее, дыру-то, быстро нашел. Засек место ориентировочно. А я в это время стоял с… щелчком на лбу. Противно…

— Ну а сейчас, обозначили чем-нибудь, дыру-то?

— Ну… сейчас-то четко обозначили! Дохлую белую мышь на это место положили… утопленницу…

— Так ты же говорил, что мышь эту… белую, как смерть, вы выбросили! — удивился я.

— Да вроде выбрасывал ее Олег… А может, и вторая всплыла — утопленница…

— Откуда всплыла?

— Из жижи, откуда еще?! — развел руками завхоз. А мышь эта, которой вы дыру обозначили, не уплывет куда-нибудь — или не утонет? — засомневался я.

— Не должна, шеф. Жижа густая… Да и как она утонет-то?! Она ведь и так утопленница!

— Иди и проверь — на месте ли мышь! Пусть Олег руку в жижу опять засунет и веревку привяжет к дыре… то есть к трубе, рядом с дырой. Мышь — это ненадежно! Тоже мне, ориентир нашли! Может их, мышей этих, из жижи вскоре штук десять выплывет!

— Ты прав, шеф! Пойду проверю! Веревку вот только найти надо… Привязанная-то она точно не уплывет!

Завхоз вышел.

Желтая авторучка

Мои мысли опять возвратились к Америке и к этой истории с американскими женщинами. Легкая грусть сопровождала эти мысли.

Но потом что-то ёкнуло в душе, и мысли понесли меня куда-то вдаль, в безбрежную даль мироздания. Мысли так стремительно понесли меня туда, что я даже испугался. Но испуг так же внезапно прошел и я начал думать философски, стараясь охватить мыслью всю ширь божьих творений. Однако у меня это… не получилось. Естественно, не получилось и только омерзительное чувство тупости подступило к горлу.

— У-ух! — только и простонал я, понимая свои микроскопические возможности в попытке хотя бы мало-мальски осмыслить божий замысел.

А чувство своей собственной тупости давило и давило меня. Смачно давило… привычно. Я откинулся на стуле и стал рассматривать свою нелепую желтую авторучку с ребрышками. Ничего интересного я в ней не нашел. Я сдавил эту авторучку пальцами, потом поднес палец к лицу и увидел на нем следы от ребрышек авторучки.

— Надо же, следы от авторучки остаются… — произнес я совсем уж нелепую фразу

Чувство собственной тупости только усилилось.

Ты тупой! Тупой! — клокотало в душе. Я опять посмотрел на свою желтую авторучку. Ничего интересного в ней так и не появилось…

Я с каким-то дурацким усердием продолжал разглядывать авторучку, как бы упрашивая ее помочь мне в моих размышлениях. Но она, эта авторучка, конечно же, ничем не могла мне помочь…

— Эх! — выдохнул я. А душу что-то бередило.

Сильно бередило.

Я встряхнул головой и вдруг с новой силой стал надеяться, что может быть, может быть, может быть… Бог мне даст хоть маленькое (хоть микроскопическое!) осознание того главного принципа, на котором основано все мироздание.

Я сделал серьезное лицо, насупил брови и принялся сильно думать. Я думал все сильнее и сильнее, все серьезнее и серьезнее смотрел на свою желтую авторучку, но… вскоре понял, что ни до чего я не додумаюсь, потому что я всего-навсего… всего-навсего, вот именно — всего-навсего! Я понял, что сила моей мысли ничтожно мала и она не способна проникнуть в проблемы мироздания, потому что это всего лишь банальная мысль — мысль обычного человека.

В полной мере посмаковав свою «мозговую импотенцию», я опять откинулся на стуле и уже с негодованием взглянул на свою желтую авторучку. Я понял, что ни до чего я не смогу додуматься, а вернее, как говорится, «допетрить».

Я налил себе рюмку русской водки и с удовольствием выпил.

— Хрк, — издало мое горло.

Я закусил коркой черного хлеба.

До меня дошло, что высокоинтеллектуальные вещи, как говорится, сегодня «не проходят». Мысли потянуло на что-то более легкое и примитивное. И тут я вспомнил наш первый визит в Америку.


История о шести стаканах виски и 48 презервативах

Еще во времена Советского Союза, по-моему, в 1990 году, мы впервые, целой делегацией, поехали в Соединенные Штаты Америки. О, как хотелось тогда там побывать! Как хотелось доказать американцам, что мы — представители главной конкурирующей сверхдержавы — тоже чего-то стоим, даже несмотря на то, что у нас в магазинах, как говорится, шаром покати! О, как волнительно было встретиться с нашими главными соперниками в мире!

В самолете, который нес нас в Америку, я сидел с высоко поднятой головой. Когда нам принесли вполне приличную еду, да еще и предложили на выбор горячее трех видов, я гордо отказался, изображая из себя… перед нашими стюардессами… беспредельно сытого человека.

Мы долетели. Чередой замелькали американские города: Нью-Йорк (где я сумел съездить на Брайтон-Бич в поисках тогда любимой мною певицы Любы Успенской), Атланта (где я впервые пыжился читать лекции на английском), Даллас (где я впервые поцеловал руку негритянки) и, наконец, мы приехали в Лос-Анджелес.

В Лос-Анджелесе нас встречала какая-то крупная фирма, которая по случаю приезда советской делегации устроила вечернику. Часа три мы все ходили со стаканами виски в руках, всем своим видом показывая, что нам совсем не хочется опрокинуть эту (в общем-то мизерную) дозу залпом, а хочется все время это ужасное бурбонское виски… смаковать, боясь нечаянно отхлебнуть больше положенного. Да и в душе негодовать по поводу того, что… если у тебя мало виски в стакане останется, то все подумают, что ты «дорвался до халявы».

Короче говоря, надоело это хождение с недопитым стаканом виски в руках. Да и… извините, жрать хотелось. «Русский салат Оливье»… перед глазами так и мерещился.

Наконец, нас усадили за стол. Еды за столом было немного, но мы смекнули, что если все порции доедать до конца, то можно и наесться… если с хлебом. А хлеба (белого!) было предостаточно.

Во главе длинного стола посадили самого главного американца польского происхождения (то ли Подколодный, то ли Подзаборный, не помню точно), а напротив, с другой стороны стола, предложили сесть мне. Но я увернулся и посадил на это место Натана Евсеевича Сельского — моего первого заместителя (еврейского происхождения). Справа от него сел Рафик Талгатович Нигматуллин (мой заместитель по науке, татарин), а слева сел я. И вся эта многонациональная братия одинаково вожделенно поглядывала на еду, от которой жутко пахло чесноком.

Добавлю еще, что справа от Рафика Талгатовича Нигматуллина села американка. Блеклая такая, невзрачная. Молодой старостью от нее веяло.

— Жрать-то сразу неудобно как-то… — вполголоса по-русски проговорил Рафик Талгатович Нигматуллин.

Вдруг Натан Евсеевич Сельский встал и зычно, по-русски, сказал:

— Эрнст, переводи! Я хочу показать, как пьют русские!

Я перевел. Все оживились и кто-то даже, отщипнув от лежащей напротив булочки кусочек, быстро его проглотил.

— Рафик, наливай! — скомандовал Натан. — Виски… как его там…

— Бурбонское.

— Его наливай.

— Куда?

— В стакан. Полный наливай!

— Натан! Ты же охренеешь от этой дозы! — округлил глаза Рафик.

— Наливай, говорю! До краев наливай! За Родину… сам понимаешь!

Рафик Талгатович Нигматуллин налил полный стакан бурбонского виски.

— Полнее лей, Рафик! — добавил Натан. Рафик долил.

— Леди и джентльмены… Эрнст, переводи… — сказал Натан, встав. — Я хочу показать, как пьют русские.

— The way Russians can drink! — торжественно перевел я, тоже встав. Все уставились на Натана.

Натан гордо поднял голову и, издав звук «Ху», четырьмя глотками выпил полный стакан виски.

— Х-р-р, — прокряхтел Натан. — Эрнст, переводи — после первой не закусываю!

— After the first one — nosnack! — перевел я.

Американцы зашумели. Было видно, что под шумок многие из них оторвали по кусочку белого хлеба и незаметно сунули его в рот.

Но главный американец (то ли Подколодный, то ли Подзаборный), тоже вскинул голову и важно сказал:

— А я хочу показать, как пьют американцы! Налейте мне!

Ему, как и Натану, налили полный стакан виски. Даже сверху полилось.

Он (то ли Подколодный, то ли Подзаборный) встал и тоже в четыре глотка выпил стакан виски, после чего прохрипел:

— Х-р-р, после первой тоже… х-р-р… не закусываю. Американец, когда пьет — не ест!

Натан Евсеевич Сельский твердым взглядом посмотрел на Рафика Талгатовича Нигматуллина и тихо, почти шепотом, проговорил:

— Лей еще, Рафик!

— Сколько?

— Полную лей, б…! За Родину, сам понимаешь, пью! Рафик чуть-чуть не долил.

— Лей больше! Лей больше! — закричали американцы.

— Чо они говорят? — спросил меня Натан.

— Долить надо, говорят.

— Лей с верхом, Рафик! — твердо сказал Натан.

Натан встал, взял стакан, расплескивая виски, и снова, смачно выдохнув, выпил.

— Не помню точно. Х-р-р, — вырвалось из горла Натана.

— О-ох! — восторженно пронеслось в зале. Натан понюхал рукав, и причмокнув, сказал:

— Эрнст, переведи! Вторую я занюхиваю рукавом.

Но я, забыв, как по-английски называется рукав, перевел примитивно:

— After second — no snack too! (После второй — тоже нет закуся!).

Главный американец польского происхождения, видимо уловив смысл русского слова «рукав», повелел налить ему еще стакан виски, встал и, даже не издав звука «Ху», выпил его до дна, тоже занюхав рукавом.

— О-о-о! — возбужденно пронеслось в зале.

— Смотри-ка, они тоже про рукав понимают, — произнес Рафик.

— Рафик! Лей третью! — грозно перебил его Натан.

Рафик Талгатович Нигматуллин уверенной рукой бывшего комсомольского работника налил третий стакан виски. Тоже до краев.

Натан Евсеевич Сельский весело встал, лихо взял стакан виски и, традиционно выдохнув «Ху», опрокинул его.

— А-а-х! — благоговейно выдохнули в зале, даже оторвав взглядот булочек.

А Натан протянул… уже не столь уверенную руку… к веточке петрушки, элегантно оторвал от нее микроскопический листочек, положил его на язык, сделал вид, что зажевал и сказал:

— Эрнст, переводи! После третьей можно закусить. Я перевел.

— О-о-о! — закричали все.

Раздались хлопки. А двое — мужчина и женщина (по-моему, не польского происхождения) начали скандировать, хлопая в ладоши.

— Ра-ша! Ра-ша! (Россия! Россия!).

Натан дернулся, чтобы выпить еще и четвертую. Но Рафик его остановил.

— Умрешь! — сказал он и сделал дикие глаза.

В это время главный американец встал и, нисколько не шатаясь, громко сказал:

— Наливай третью!

Потом он поднял стакан виски, налитый до краев. Натан сверлил его взглядом, как бы телепатируя:

— Не сможешь, б…!

Американец сделал три больших глотка и приостановился.

— Не лезет в него больше! — пошатываясь на стуле, произнес Натан.

Американец оторвал от губ недопитый на одну четверть стакан виски.

— У-у-у! — разнеслось в зале.

И тут одна дама смело взяла ложку, положила себе в тарелку еды и, прихватив по пути булочку, размером с небольшой туфель, начала есть, сохраняя невозмутимое выражение на жующем лице. Ее примеру поспешно последовали остальные. Мы тоже начали кушать.

За Натаном ухаживал Рафик.

— «Оливье» положи! — проговорил Натан, упрямо уставившись в тарелку.

— Здесь нет «Оливье»! Здесь только листы салата вперемежку с накрошенной колбасой.

— Не может быть, чтобы не было «Оливье»! — Натан пошатнулся на стуле.

— «Оливье» точно нет. Есть мясо, которое я тебе положил. Тебе надо есть, — Рафик заботливо пододвинул тарелку.

— Ешь больше! — сказал я Натану тоже.

— А вдруг подумают, что я сюда жрать пришел!

— Не подумают, Натан! Посмотри, все на полную катушку жрут.

— Ну ладно тогда.

Я обратил внимание на ту блеклую американку, которая сидела рядом с Рафиком Талгаговичем Нигматуллиным. Она как-то раскраснелась и с восторгом поглядывала на Натана, который достойно, медленно пережевывая, ел мясо с хлебом. А Рафик что-то шептал ей в ухо.

— Yes, yes, yes! Tomorrow (Да, да, да! Завтра), — слышалось иногда.

А «Оливье» точно нет? — снова спросил Натан. Нет. Здесь не бывает «Оливье». Ешь мясо. Хочешь, салата положу с накрошенной колбасой! — ответил Рафик. — Положи…

Я опять обратил внимание на перешептывания Рафика с блеклой американкой.

— Tomorrow at six o'clock (завтра в шесть часов), — услышал я ее голос.

Я понял, что Рафик Талгатович Нигматуллин договорился с этой американкой о свидании, то есть, как говорится, «забил стрелку».

Натан, конечно, говорил с трудом (по-русски!), но говорил, по поводу или без повода приговаривая «Иес». А главного американца (ну того, польского происхождения) на противоположном конце стола вело и даже уже стало мотать на стуле. Но он пока еще держался.

Замегив, что соперник начал «скисать», Натан грузно встал и громко, для всех, по-русски сказал:

— Рафик, наливай еще!

— Полную?

— Полную лей, бля!

Натан Евсеевич Сельский почти залпом выпил четвертый стакан бурбона и, издав уже традиционный звук «Х-р-р», по слогам произнес:

— Эр-нст, пере-веди! Бур-бон-ское вис-ки луч-ше, чем шот-ланд-ское.

Я перевел. Зал затих.

А Натан оперся руками о стол и, не садясь, стал, сверлить взглядом соперника по выпивке, которого уже прямо-таки валило со стула. Ему, бедному, видимо, очень хотелось лечь, но он терпел.

— Курить хочется, мужики, спасу нет! Жаль «Оливье» нет, куда можно окурок воткнуть, — чистосердечно признался Натан. — Может, Эрнст, закурим, а?!

В этот момент главного американца так мотнуло на стуле, что он чуть было не упал. Но в последний момент он схватился за край стола, встал и гордо сказал:

— Наливай!

Ему налили до краев. Натан сверлил его свирепым взглядом. Блеклая американка смотрела на все это с ужасом. Главный американец польского происхождения взял стакан в руки, качнулся и… вдруг сел, чуть не выронив стакан. А потом он мотнулся на стуле и лег лицом на стол.

— Отключился! — победно констатировал Натан. — А долго держался! Молодец! Хорошо, что рядом салата не было, а то бы в него вмазался!

Главного американца быстренько увели под руки. Подали второе. Натан под второе выпил еще два стакана виски. Американцы с восторгом смотрели на него.

А потом, в номере гостиницы, мы долго откачивали Натана. Его, конечно же, безудержно рвало, но он, как говорится, выжил.

Утром мы, конечно же, проснулись в обед. Попили чаю, позавтракали и, естественно, опохмелились. Никаких планов у нас в этот день не было. Все говорили о героическом поступке Натана.

А в полшестого вечера Рафик Талгатович Нигматуллин собрался на свидание с американкой, той самой… блеклой.

Жили мы на десятом этаже гостиницы. А спускаться вниз, конечно же, с похмелья было тяжело. А Рафику назначили встречу именно там, где в качестве то ли администратора, то ли кассира работала эта блеклая американка.

Мы, конечно же, начали говорить Рафику, что в Америке полным полно венерических заболеваний, вплоть до СПИДа, и порекомендовали ему купить презервативы заранее. Натан, кстати, вспомнил, что на первом этаже он видел презервативы в киоске, куда и предложил зайти Рафику. А потом мы раздухарились до такой степени, что во всех красках представили, как каждый из нас будет спать с несколькими американками, да еще и по несколько раз… в итоге мы заказали Рафику попутно купить аж 48 презервативов. Спускаться самим было лень.

Вскоре Рафик Талгатович Нигматуллин ушел на свидание. А минут через сорок он вернулся обратно и, грозно посмотрев на нас, бросил на кровать кучу презервативов.

— Нате, берите! Из-за них все!

— Что случилось? — спросили мы Рафика.

— Из-за вас все так получилось…

— А в чем, собственно, дело?! — удивились мы.

— Дело было так, — начал возбужденно рассказывать Рафик. — Я пришел на свидание ровно во столько, во сколько мы договаривались. Она, эта американка…

— Та самая, блеклая? — перебил Натан, икнув.

— Да, та самая.

— И чо ты в ней, Рафик…

— Так вот, — перебил Натана Рафик, — она, эта… самая… американка, мне говорит, что она хотела бы «мейк-ап» сделать, на что у нее, говорит, уйдет минут пятнадцать.

— Чего-чего сделать? — не понял Натан.

— Мейк-ап… сделать.

— А чо это такое?

— Ну… прихорошиться, помазаться…

— Чем помазаться?

— Ну… — Рафик сердито взглянул на Натана, — губы помазать, ресницы подкрасить… Одним словом, наложить макияж, намарафетиться, короче.

— А-а-а… Понятно, блеклая.

— Так вот, — не унимался Рафик, — думаю я, что в течение этих пятнадцати минут схожу я в киоск и куплю вам… да и себе… презервативы. Что просто так стоять-то!

— И что дальше?

— Подошел я к киоску… а их, презервативов-то, море! Размеры даже на них написаны.

И какой ты нам размер купил? — хихикнул Натан. — Да средний взял, — Рафик сердито махнул на Натана рукой. — Но суть не в этом.

— А в чем?

— А в том, что я попросил… презервативов… аж 48 штук! А продавщица, вожделенно взглянув на меня, достала кучу пакетиков, в которых лежат презервативы, и начала считать их: уан, ту, сри, фор, файв…

— Ну и чо?

— Да дело в том, — Рафик насупился, — что я почувствовал, что кто-то смотрит на меня сзади. А продавщица продолжает считать: тен, илевен, твелф… Затылком чую, что кто-то на меня смотрит. Обернуться даже боюсь. А продавщица считает: твенти, твенти-уан, твенти-ту…

— И что дальше? — Натан пристально посмотрел на Рафика.

— Я, короче говоря, оборачиваюсь… — Рафик вытер пот со лба рукой, — и вижу, что позади меня стоит она, а мне тут… презервативы отсчитывают!

— Блеклая, что ли, стояла сзади? — вставился Натан, опять икнув.

— Да, — выдохнул Рафик, — она стояла сзади, она…

— Точно блеклая? — уже с издевкой переспросил Натан.

— Да, да, — Рафик недовольно повел глазами. — Она… эта… женщина, которой я назначил свидание, пришла, видимо, тоже в киоск, чтобы купить, может быть, губную помаду, которой у нее, может быть, и не было… никогда.

— Так она ее купила… помаду-то?

— Не в помаде дело! — Рафик аж заерзал на месте. — А в том, что продавщица продолжала считать презервативы: форти, форти-уан, форти-ту… Я в панике обернулся еще раз и увидел ее налитые ужасом глаза. Я понял…

— Так это же хорошо, Рафик! — Натан опять икнул.

— И в этот момент, — продолжал Рафик, не обращая внимания на слова Натана, — продавщица досчитала до сорока восьми. «Форти эит», — победно сказала она, да еще и добавила что-то типа того, что не хотели бы вы еще подкупить презервативов, а то вдруг не хватит… Меня бросило в жар. Я не знал, куда провалиться от стыда. Я опять обернулся назад. Она… Блеклая? — не унимался Натан.

— Да! Да! Да! Она… как ее… стояла, широко раскрыв глаза. Я засунул все сорок восемь презервативов в мешок, расплатился а… когда обернулся вновь, ее уже след простыл.

— Испугалась, — задумчиво проговорил Натан.

— Я, — продолжал Рафик, — вместе с этими… презервативами… прождал ее почти полчаса в том месте, где мы условились, но ее… будто корова языком слизнула.

Мы, конечно же, хохотали и даже выпили за это. Вспомнили, конечно же, еще раз шесть стаканов виски, выпитые Натаном. А потом Натан сказал:

— Понятно, почему она испугалась. Подумала, наверное, что если русские могут так пить, то они также могут и… любить! Ты… доказал это, Рафик!!!


Сантехнический этюд № 6

Открылась дверь и в кабинет зашел… конечно же, завхоз… А кто же еще?

— Как успехи? — предвкушая очередную «умную» беседу, с улыбкой спросил я.

— Докладаю, шеф! Веревку к дыре, то есть… к трубе, привязали. Разноцветная такая веревка, с бахромой, пряжкой и побрякушками. Теперь дыру точно не потеряем!

— Что это за веревка такая?

— Да у Олега-сантехника нашлась. Говорит, что когда Любка-раздатчица в слизи около лужайки распласталась, то у нее аж пояс от платья отлетел! А Олег его, пояс этот, и подобрал. Вот он для дела и сгодился.

— А что пояс этот обратно Любке-раздатчице не отдали-то?

— Так я у Олежки, шеф, тоже это спрашивал. А он говорит, что у Любки такие глаза после падения в слизь были, что даже подойти близко страшно было, не то что пояс… весь в слизи и… г… отдавать! Стоял говорит, стоял, с поясом в руке, а отдать так и не решился…

— Любка, значит, без пояса ушла?

Натурально, шеф, без пояса. А сейчас этот пояс аккурат на дыре висит. Хорошо замотан, очень хорошо, не то, что мышь та… белая. Из жижи пояс этот разноцветный торчит и на поверхности ее жижи, лежит как змея. Олег говорит, что как на пояс взглянет, то сразу Любку-раздатчицу и вспоминает… Ее и то, как она… в это самое… вляпалась.

— М-да…

— А мышь белая, которой мы дыру обозначали, и в самом деле, шеф, куда-то исчезла. Ты был прав, шеф, что мышь — это не ориентир!

— А другие мыши из жижи не всплыли?

— Нет, шеф, не всплыли. Видать больше ни одной не утопло. Все, вроде как, оглядел в подвале.

— А куда мышь-ориентир могла подеваться?

— Олег, когда Любкиным поясом узел на дыре завязывал, говорил, что вроде что-то под узлом хрустнуло. Не могу исключить, шеф, что мышь под узел попалась. Раздавил он ее, наверное… поясом-то. В жиже, ведь, шеф, ни хера не видать!

— А пояс-то Любке будете отдавать?

— А чо не отдать-то?! Помоем и отдадим. А если мышь в узел попалась — отскоблим.

— А Олег-то, никого больше по лбу не щелкал?

— Нет, шеф, не щелкал. Себя, правда, щелкнул, когда я ему сказал, что мышь — это не ориентир, и надо веревку… ну… пояс Любкин… для ориентира привязать. Скажу тебе честно, шеф, что когда я после тебя к Олегу пришел, мышь эта, ну… ориентир, уже подевалась куда-то. Второй раз потонула, наверное… в жиже. Так что Олег еще раз дыру нащупывал. А потом еще в другой конец подвала… по жиже… пробирался… за поясом Любкиным. А когда пришел, опять дыру потерял. Обратно в жиже шариться пришлось. Да еще хрустнуло что-то, под поясом… Любкиным. Утопленница, Думаю, под узел попалась, наверное. Ну, в общем, шеф, приключений было — по самые уши. Вот Олег себя по лбу и щелкнул.

— Ну, пояс-то… Любкин… сейчас надежно висит?

— Не висит, шеф, а лежит. На жиже лежит. Как змея лежит, Цветастый такой… Про Любку напоминает.

— А не утонет? Как мышь…

— Где?

— В жиже, е-к-л-м-н! Не должен, шеф. Пояс легче мыши.

— Так ты же говорил, что он с пряжкой! Пряжка может и потопить… пояс этот… ориентировочный.

— Ты прав, шеф. Пряжка может и утопить… Эх! Ну до чего же Олежка тупой, а?! Догадаться не мог, чтобы пояс этот, Любкин, в руке все время держать. Курить, ведь, зараза, в другой конец подвала ходит! Там жижа, говорит, помельче. А пояс этот на поверхности жижи лежит! Пряжка сверху блестела, точно помню. Хорошо, если под пряжкой труба оказалась. А если нет, точно ведь утонет, а! Весь пояс за собой потянет! Эх! Пойду, шеф, проверю! — Растроенный завхоз удалился.


Мумия

Меня уже не очень тянуло на романтические мысли. А потом я отметил, что меня Олег-сантехник, слава богу, еще не щелкал по лбу, и постарался заставить себя мыслить серьезно. Я повторял, перефразируя Ленина: «Думать, думать и еще раз думать», но мысли по инерции крутились вокруг… Любкиного пояса, который, может, все же не утонул, если под пряжку попался, к счастью, кусок… трубы.

Но я упрямо склонил голову и снова попытался заставить себя думать. Мне, может, хотелось думать о вечном и о мироздании, но образ этого… Любкиного пояса… мешал мне. А я выдавливал из себя мысли, сильно выдавливал.

В конце концов я отчаялся. Я понял, что ничего у меня сейчас не получится.

Я встал, вышел в другую комнату, включил телевизор и разжег камин. Огонь костра (я так часто называю свой камин) быстро настроил меня на романтический лад. Что-то возвышенное появилось в душе. Любкин пояс как-то незаметно ушел на второй план. По телевизору шел какой-то фильм. Американский, конечно же. Какой же еще?! Кажется, это была «Мумия». А мне это было интересно.

Я сел в кресло, выпил рюмку водки, закусил ее куском колбасы с огурцом и хлебом и углубился в фильм. Минут десять-пятнадцать я смотрел внимательно, а потом незаметно уснул и минут через двадцать проснулся от того, что у меня затекла шея.

— Ух — сказал я, просыпаясь.

А фильм все продолжался. Смелые американские ребята, среди которых была, конечно же, и одна вполне приличная женщина, которая лучше всех стреляла из пистолета, громили одну гробницу задругой в поисках злой мумии, преследовавшей искателей сокровищ фараонов. В конце концов эти бравые ребята взорвали все подземелье с несметными сокровищами и, конечно же, от взрыва долго и красиво летели, планируя в горизонтальном положении, но остались целы и невредимы. А потом, когда режиссер смачно показывал корчащуюся в огне мумию (защитника древних сокровищ!) и погибающие в огне сокровища, один из американских ребят сказал: «Ну что ж! Золота нам не досталось… Зато мы уничтожили все!». Благородство было нарисовано на роботоподобных лицах этих ребят и этой вполне приличной на вид женщины.

А у меня возникло внутреннее негодование. Мне даже стало противно оттого, что, пусть даже в фильме, но эти «ребята» посягнули на древность, тупо и разрушительно посягнули, посягнули в угоду своему желанию достать золото… и у меня возникло стойкое отвращение к этому голливудскому фильму, этому тупому режиссеру и вместе с ним, к той стране, где сделали этот фильм, и где нет той «духовной цензуры», которая, извините, нужна… иногда.

Реклама. Телевизор я смотрю редко, но Феномен обратной реакции со смаком. Моя память устроена так, что я все и вся запоминаю, даже всякую дрянь и чепуху. Рекламу я никогда не смотрю (я ее тут же переключаю), поскольку омерзительные жующие физиономии, сразу вызывают отвращение к любому рекламируемому продукту. Но самое противное в том, что потом самому невольно хочется жевать, чувствуя себя полным идиотом, получающим примитивную плебейскую радость от пережевывания того, что так долго мелькало на телеэкране. А иногда даже хочется, извините… примерить новейшие прокладки.

Реклама, за которую, говорят, платят бешеные деньги (а может, врут, что платят!), на мой взгляд, уже вызвала обратную реакцию у людей. Люди знают, что ф


Содержание:
 0  вы читаете: Матрица жизни на Земле. Том 4 : Эрнст МУЛДАШЕВ    
 
Разделы
 

Поиск

электронная библиотека © rumagic.com